You are here:   Публицистика > Советская цивилизация

 

Минимизировать

СОВЕТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Если ответ на вопрос о том, является ли советская цивилизация продолжением российской или чем-то совершенно самостоятельным, подразумевает однозначный ответ, то он совершенно лишён смысла. Здесь, так же и, к примеру, в вопросе о преемственности новоевропейской цивилизации по отношению к средневековой, чёрно-белые дефиниции абсолютно не адекватны. Цивилизационные программы претерпевают в процессе системных переходов такие сложные трансформации, которые не могут быть точно охарактеризованы в категориях жёсткой дихотомии наличия или отсутствия. Так же и вопрос о том, создал ли вообще СССР свою цивилизацию, является чисто терминологическим и любой ответ на него сам по себе ничего н6е проясняет.

В любом случае, исследования самой сути советской цивилизации совершенно не требует привязывать (особенно заранее) результат этого исследования к тому или иному предзаданному ярлыку. И уж тем более никоим образом нельзя слепо доверять автореференциям самой культуры, особенно её автомодели – «официального» автопортрета. (Если бы какой-нибудь, условно говоря, марсианин вознамерился  понять советскую цивилизацию по гстатьям в газете «Правда», по телепрограмме «Время», по материалам съездов и пленумов КПСС, то полученная картина соответствовала бы Должному этой цивилизации, а не ё её сущему, её культурной реальности).

Самый очевидный мотив преемственности советской цивилизации по отношению к российской – это имперская традиция. (Употребление слова «империя» по отношению к СССР в советские времена было недопустимо что, впрочем, нисколько ничуть не меняет суть дела).

Советскую цивилизацию отделяет от Российской глобальный инверсионный слом 1917г. Не претендуя на исчерпывающий анализ такого, в высшей степени содержательного явления, как Октябрьская революция, отмечу лишь те моменты, что касаются моей темы.

Суть инверсионного способа смыслообразования в том, что полюса системообразующих  смысловых топосов подходят друг к другу почти вплотную, не оставляя меду собой зоны медиации. В рамках сложившийся в средневековье макрокульутрной парадигмы, такими полюсами стали Бог и Дьявол, творец и творение, земное и небесное и все прочие изофункциональные корреляты этой многоликой дихотомии. В восточном христианстве возобладал инверсионный принцип оперирования бинарными структурами, предполагающий быстрые перекодировки значений на противоположные, происходящий либо по денотативной, либо по аксиологической линии. При этом сакральное и профанное менялись местами: монарх оборачивался самозванцем, великие учения объявлялись ложью и ересью, Христос  оказывался Антихристом и т.п. Но социальные потрясения, хаос и потери с которыми были сопряжены инверсионные скачи, не были бесплодны: всякий раз разрывающиеся оболочки системообразующих полюсов, которые до того консервативно оберегали себя от вторжения инновационных смысловых элементов, поле фазы хаоса, вновь  восстанавливаются, но уже вбирая в себя все эти инновационные элементы. Так система обновляется на более адаптивном уровне.

Именно это с классической ясностью произошло в России в 1917г. И пролетариат, и буржуазия не входили в традиционный средневековый космос Российской Империи, до последнего оберегающий свои макросемантические полюса от проникновения инновационных феноменов. Когда же нелигитимная промежуточная сфера разбухла от накопившихся инноваций, полюса, наконец, взорвались, и после периода хаоса выстроилась новая структура. Воспроизвёлся прежний  имперско-манихейский базис – место православного монарха занял обожествляемый вождь, идею всемирной православной империи сменила идея мировой революции, и т.д. – новая структура ассимилировала то, что раньше «болталось» в «нелегитимной» середине. Пролетариат как проводник в эсхатологический рай занял место избранного народа. А буржуазия – соответственно новому мировому порядку заняла место средневекового дьявола, до  неприличия устаревшего в безбожную индустриальную эпоху. Так структура культурной системы, не изменив своей сущности, модернизировалась и обеспечила себе исторический ресурс ещё на 70 лет. При этом восстановились и все атрибуты имперского паттерна: изоляционизм в сочетании с неуёмной агрессией, своеобразным имперский «интернационализмом», предполагающим слияние всех наций в единстве идеократического проекта. Но это была не просто перелицовка, это был выход на следующий, и, по-видимому, последний этап в имманентной эволюции идеократической империи. Родилась империя империй.

Здесь надо сделать важное пояснение. Давно пора покончить с эклектичностью употребления термина империя. Прежде всего, это касается отделения империй колониальных от идеократических. Первые – концессии по ограблению колоний, приправленные в той или иной степени выраженной цивилизаторской миссией. Вторые – идеократические проекты по установлению на всей земле «правильного» божественного порядка – идеала манихейского человека, отвечающего таким образом на испорченность мира. Разница существеннейшая. Игнорирование её рождает путаницу, о которой сейчас, впрочем, нет возможности говорить подробно.

Секрет притягательности коммунистической идеи при всей её сказочности, утопичности, абсурдности и отчаянной несовместимости ни с историческим, ни с обыденным опытом, (вспомним наблюдения Леви-Брюля о господстве мифа над опытом) следует искать в том полускрытом магните, коренящимся в человеческой ментальности, который направляет экзистенциальные интенции человека в сторону эсхатологического конца истории, как точки снятия всех противоречий и достижения рая. В России эта тяга усугубляется ещё и антиисторичностью общественного сознания. Народ, до 1861 г. находившийся в крепостном рабстве, остался в своём мировоззрении на фольклорно-утопической стадии, так и не поднявшись до собственно исторического самосознания.

Советская империя стала своего рода «снятием» в гегелевском смысле всего опыта имперских идеокаратий, вот почему цивилизационный уклад СССР был отчаянно эклектичен. Но история – великий эклектик. Ей нет дела до чистоты стиля. И тем более нет до него дела и самому субъекту-носителю всей этой «каши», ибо последний имеет, как правило, устойчивый иммунитет к восприятию противоречий. Казалось бы в «высокой эклектике» СССР смешалось всё, что только можно: от рабовладения до госкапитализма, от атеизма до пёстрого букета полупридавленных религиозных традиций и т.д. и т.п. да уже само присутствие среди советских сатрапий, к примеру, Эстонии и Тувы – это уже нечто такое, что и присниться не могло римским императорам. Марксистские доктрины, заменившие и философию, и религию, и науку, оказались вывернуты наизнанку: к примеру, не экономика определяла политику (ка это должно было быть по  Марксу), а прямо наоборот и т.д. и т.п.

Но всё это, как ин странно сохраняло относительную жизнеспособность на протяжении долгого, по современным меркам, времени. (Я прекрасно понимаю, что если бы не нефтедоллары, то перестройка, со всеми её последствиями, началась бы году в 1976. Но причины жизнеспособности СССР несомненно глубже).

Таких причин, на мой взгляд, две.

Первая – внутренняя, связана с наличием культурно-цивилизационной доминанты, подспудно организующей весь видимый разнобой вокруг некой полубессознательной парадигмы.

Вторая – связана с выполнение общеисторического императива, неизменно «корректирующего» исторический путь России и не позволяющей ей отклониться от заданной траектории.

Начну с первой. Глубинный стержнем, вокруг которого строило свои субсистемы российская, а затем и советская империя был феодализм. Причём, феодализм понимается здесь не в традиционном марксистском духе. Суть его не в особенностях земельно-собственнических отношений и вообще, не в экономике в первую очередь. Феодализм – это явление, прежде всего ментальное и, как следствие этого – цивилизационное. Обощённо говоря, феодализм – это не экономический уклад, а состояние души. И это состояние души исторически обусловлено.

Речь идёт о режиме перехода между архаическим и большим обществом. То, как протекает этот переход, в огромной степени определяет всю дальнейшую историческую судьбу того или иного общества. Если он осуществляется в имманентном режиме, т.е. на основе внутренних и вполне созревших предпосылок, как это было, к примеру, в большинстве очаговых цивилизациях[1] Древнего Востока, то это придаёт данной культурно-цивилизационной общности внутреннюю монолитность и органичность исторического бытия. И это при всём богатстве вариантов компромисса между урбанистической письменной культурой с её государственными институтами и системой макросоциальных связей, с одной стороны, и синкретическими традициями догосударственного общинного мира с другой. Если же порядок большого общества привносится извне, то уже само это чревато своего рода «родовой травмой» при переходе в новое качество. Здесь тоже наблюдается богатый спектр вариантов. Травма может быть лёгкой, «нестыковка» культурно поведенческих программ и жизненных стратегий – преодолимой или, по меньшей мере, вытесняемой из внешнего плана жизни. Но бывает и так, что нестыковка оказывается фатальной. Родовая травма, говоря психоаналитическим языком, перерастает в тяжёлый невроз, и вся система несёт в себе неизлечимый органический порок, умирающий, увы, лишь вместе с народом-носителем. Российской и соответсвенно, советской цивилизации в этом отношении крупно не повезло. Пакет программ большого общества оказался нахлобучен на неперелопаченную (да простят мне сей вульгаризм) архаику так криво и чудовищно, что в результате рождается не просто внутренне противоречивая цивилизация – внутренние противоречия присущи, как известно, любому жизнеспособному цивилизационному образованию, а цивилизацию болезненно расколотую[2], где противоречия носят не продуктивный, а деструктивный характер. В чём это выражается?

            Всякая культурная система (и цивилизация) призвана решать некий стандартный набор базовых общечеловеческих задач, во имя которых она, собственно, и возникает. Одной из самых главных в этом наборе – задача медиации, т.е. опосредования связи между смысловыми полюсами, которые, в свою очередь, возникают как жизненно необходимая разность потенциалов внутри социо-культурного космоса. Во всех послеосевых цивилизациях утверждение логоцентризма, при всём разнообразии вариантов, привело к установлению некоей общей типовой конфигурации: культурно-цивилизационная динамика определялась процессом продуктивной смысловой медиации между полюсами, которые можно обозначить как Должное и Сущее.[3] Будучи изофункциональным коррелятом таких системообразующих оппозиций как Творец\Творение, Добро\Зло и т.п., эта пара манифестирует дихотомию двух космических уровней (или планов): метафизического идеала бытия, трансцендентного и потому практически недостижимого и наличной культурно-цивилизационной реальности. Причём, чем более зрелые формы принимает в тех или иных ареалах логоцентрический синтез, тем сильнее выражена эта дихотомия.

            В любом случае, приемлемые для данной культурной системы  формы медиации, вырабатываются так сказать, в верхних слоях системы, в дискурсах большого общества, отвечающего за вертикальную связь ментально-культурных слоёв, совместимость программ и порядок в конструкции системного целого. Российская цивилизация, состоящая из двух, кое-как пригнанных друг другу слоёв никогда не была внутренне органичным и системно организованным целым. Каждый слой, живя собственной жизнью, отторгал другой. Вся российская история – это, в известном смысле, бесконечное перетягивание каната между репрезентирующим большое общество деспотическим государством и локальными сельскими мирами, не нуждающимся ни в каком государстве  и стремящимися подальше от него отодвинуться как в географическом, так и в социо-культурном пространстве.[4] Цивилизационные слои переплетались, сталкивались, конфликтовали, но никогда не образовывали органического целого. Поэтому, российская цивилизация и не выработала универсальных форм общекультурной медиации. Но поскольку задачу эту решить всё равно необходимо, то человеку приходится их решать в обход, «ненормальным», болезненным путём. Не на общекультурном, а так сказать, на клеточном – бытовом\низовом уровне.[5] Уже одно то, что культура не предоставляет человеку «нормальных» форм медиации достаточно, чтобы изуродовать и фрустрировать его сознание, превратив его жизнь в неизбывное страдание. Но в российском случае это усугубляется ещё и тем, что фоном такой жизни выступает активное участие в общеисторическом процессе и решение крупномасштабных исторических задач. Отсюда как кажется, и происходит та совершенно уникальная надрывность российской жизненной стратегии, внутренняя надломленность, почти маниакальный порыв к великим целям и готовность вырваться за пределы человеческих возможностей ради их осуществления.

Не удивительно, поэтому, что, имея «в тылу» неизжитую, непрелопаченную архаику, большое общество не в состоянии подняться над уровнем феодальных отношений. Жизнь по договорённостям как альтернатива архаической традиции, а феодальная рента как альтернатива общинной распределительности – это предел. Разумеется, в синкретическом российском социо-культурном космосе, где ничего до конца не рождается и ничего до конца не умирает, всегда пестрела многоукладность: от рабовладения до зачатков буржуазности. (Советская система довела эту эклектику до предела). Но что бы не выдвигалось на роль общественно признанной доминатны, главной несущей конструкцией, обеспечивающей социальный порядок был феодализм. Государство, постоянно озабоченное укрощением архаическо-варварской низовой стихии в принципе не может перерасти в государство буржуазное, а жизнь по договорённостям перерасти в жизнь по закону. Потому-то и отторгается из века в век буржуазность во всех её проявлениях. Феномен 1917г., среди прочего, объясняется и народным ужасом перед обуржуазиванием жизни, угрожавшей привычному двухслойному укладу. Показательно, что дороволюционный российский феодализм, «измотанный» борьбой с внутренним архаиком и варваром, так и не доразвился до самоадекватных форм. Дополнительным внутренним препятствием тому был и ннверсионный характер всей культурно-цивилизационной системы (см. выше). Инверсионные скачки на дава выстраиться стабильным и устойчивым медиационным иерархиям, так то было, к примеру, в Западной Европе. Отчего значение слабо развитых, но чрезвычайно важных с точки зрения поддержания целостности системы иерархий неизмеримо возрастало. Примером того может служить социокульутрный тип российско-советского чиновника – этакого героя-медиатора между Должным и Сущим, сакрально-иррациональной властной волей и естественным порядком вещей. Бюрократ, он конечно, и в Африке бюрократ. Но диктатура бюрократии, почти не пострадавшей от революционных бурь и властвовавшая в СССР  на протяжении 70 лет – это нечто исключительное.

Парадокс заключается в том, что  феодальная по характеру империя, тщась объять собой весь мир, блокирует не только формирование буржуазной нации, но и даже вызревание развитых форм национального феодализма. И он, несмотря на имперскую риторику и прочие идеологические фантомы обанкротившейся идеократии, на всех парах навёрстывает упущенное. С опозданием этак лет на 500. И процесс этот протекает с тупой хрестоматийностью советского учебника. После того, как князья-разбойники поделили территории, следует что? Правильно, централизация власти. А потом? Правильно, оформление сословной монархии. Ох, как хотелось бы нынешним российским правителям, отшвырнув поперёк горла стоящие западные приличия, установит «естественный» сословный порядок, разделив общество на дворянство (иерархия служилых людей: силовики и бюрократия), духовенство, активно восстанавливающее свой средневековый социальный статус и все остальные, включая и традиционно стыдливую и затравленную буржуазию.

Если предприниматель А владеет собственность, то феодал В владеет не собственностью, а самим гр. А и может сделать с ним почти всё, что угодно: разорить, засадить в тюрьму, отнять собственность, в конце концов, просто убить. Феодализм, как и разруха, не в клозетах, а в головах. С какой шокирующей лёгкостью российское общество смирилось сначала с уличным рэкетом, а затем и к лестнице феодальных поборов, ведущей от бритоголового братка чуть ли не на самый верх!

         Примером  столкновения национально-феодального и имперского векторов может служить сегодняшнее противоречие между педалированием русского национализма при нежелании отказываться от имперских амбиций удержание в сфере подчинения множества нерусских народов.

         Привычка жить в состоянии патологически непреодолимой раздвоенности культурного сознания вызывает к жизни противоречия и парадоксы, которое это сознание не замечает. Так государство на Руси/СССР – больше чем государство. Это не социальный институт, а сакральная инстанция, природа которой глубоко двойственна. С одной стороны, это податель благ, источник и гарант космического порядка, инициатор любых социальных подвижек, а с другой – злодей и грабитель, приносящий неисчислимые беды и проблемы.  Оно – постоянный адресат вполне заслуженных народных проклятий, но даже и теперь, всё что говорится и делается от имени государства освящено ореолом сверхценного и сверхзначимого. Государственные интересы или то, что за них выдаётся, не принято критиковать  или подвергать сомнению. Во имя державы можно убивать, насиловать, бесконечно лгать и пр. ибо самоценность государства  априорна и непререкаема. Это ужас архаика перед социальным хаосов, противоядие против которого  лежит не внутри его ментального порядка, а исключительно в воле деспотического государства. Государство – это средневековый фетиш, который, по-видимому, последним падёт жертвой всеобщей эрозии ценностей. Уже одно о, что понятие государства в массовом сознании слабо отделяется от таких понятий как страна и общество и, прежде всего, выступает ближайшим коррелятом сакрально-метафизической категории Власти, говорит о том, что оно – не просто основополагающий институт большого общества. Это, по существу, единственная форма его существования. Государству прощается всё, ибо без него мгновенное скатывание в пучину варварства не без оснований представляется неизбежным. И ведь действительно, стоит государству дать слабину и, тут же откуда ни возьмись, появляются сонмища внутренних варваров –  дикарей, развращенных благами цивилизации, но не желающих и не способных работать для расширения её ресурса и отказывающихся от цивилизационной стратегии жизни. Золотые времена для варвара наступают тогда, когда его варварское поведение не пресекается, а  санкционируется государством. Орды вертухаев, палачей, мародёров от НКВД – это те же бандиты, суть варвары, надевшие погоны, удачно согласовав тем самым свою варварскую стратегию с высшими целями государства. С варварской стихией, вырвавшейся на волю после падения православной монархии могло совладать только сталинское государство – ставящее к стенке и гнобящее в лагерях за колоски, за неосторожное слово, за украденную гайку, за опоздание на работу. В глазах тех, кто, не будучи варваром, попал в эти жернова этому государственному злодейству нет, и никогда не будет оправдания. Но история не принимает моральных счетов. Для неё всё это – человеческое, слишком человеческое.

        Укрощение варвара – было и до сих пор остаётся главной полуосознанной задачей государства, по крайней мере, главных его институтов. Например, именно это является главной целью принудительной рекрутчины, за которое государство держится вопреки всем доводам и здравому смыслу. Шкурно-коррупционные интересы генералов и военкоматов – это внешнее. Культура всегда маскирует свои истинные цели мелкими человеческими страстями. Армия – завершающая инстанция социализации по-российски, которая, начинаясь самого детства, готовит из варвара имперского раба. Послушного, в меру озлобленного, в меру инициативного, в меру сообразительного. Раба, мечтающего не о свободе, а о собственных рабах. Раба, которого, можно одев в серую шинель согнать в серую массу и послать на убой во имя имперских интересов хоть на край земли. Поэтому и армия в российской цивилизации – это больше чем армия. При этом её собственно боевая эффективность и стиль воевать не умением, а числом, топя противника в реках собственной крови, не имеет почти никакого значения. Такая же «кривизна» в виде полускрытой нацеленности на несобственные задачи присуща и других институтам российского большого общества. Глядя, с какой естественностью общество принимает феодальный порядок сов семи его атрибутами от феодальной ренты и системы кормлений до вассалитета и сословного права, прихожу к двум выводам. Первый: всё то, что было презираемо и ненавидимо народом в советской системе было как тем, что не соответствовало феодальной картине мира и соответствующим социальным практикам. И, наоборот, в основе ностальгии по «совку», столь разнузданно и хамски-беспардонно насаждаемой все последние годы, если оставить мифы и лирику, лежит тоска по тем феодальным началам, которые коренились в советской системе и частично разрушились вместе с ней. И второй вывод: из этой фаталистической неотвратимости вчерашнего дня общество может вывести только буржуазно-демократическая революция, задачи которой, говоря языком школьного учебника не только не решены. Но всё более отдаляются от своего решения.

        На укрощение о «окультуриваине» варварского начала была нацелена и советская система образования. Лишь в сфере технических наук, она была вынуждена считаться с объективной реальностьюи оттого, техническое образование строилось на рациональных началах. Что же касается сектора наук общественных, то здесь безраздельно царила вымороченная квазимифологическая фантастика. В результате, у образованного по советской модели человека, сознание как бы раздваивалось: в рационализм в «техническом» секторе и мифология во всех остальных. А «перелопачивание» варвара как раз-то и происходит прежде всего в этих остальных секторах, и в наименьшей степени – в «техническом». Впрочем, самодовольные утверждение РПЦ, о том, что она тфысячу лет занимается нравственным воспитанием народа, прежде всего вызывают вопрос: и каковы же результаты?

       Вторая парадигма, как я уже говорил, связана с выполнением некоей общеисторический миссии. Здесь советская цивилизация полностью вписывается в  контекст комплиментарного макроисторического взаимодействия с Западом. На внешнем, самом очевидном, геополитическом уровне это противостояние противоположных тенденций: идеократической империи с её социоцентризмом и формирования национальных государств, с присущим им в тенденции антропоцентризмом и буржуазным консюмеризмом.

Осмелюсь утверждать, что империи, как  удавшегося теократического проекта на Западе не было, как не было и устойчиво воспроизводящегося имперского сознания – а именно оно и есть, по нашему мнению, главный критерий «имперскости».

Вплоть до конца средневековья Европа грезила о возрождении римского величия, одухотворённого христианской утопией. Такого рода грёзы имели место едва ли не везде, вплоть до провинциальной Португалии. Но не стоит попадать под гипноз имперской риторики. Ни Каролинги, ни Оттоны, ни их наследники – императоры Священной Римской империи Германской нации так и не создали настоящей империи. Дело даже не в том, что последняя представляла собой довольно рыхлый конгломерат территорий, а император даже не имел постоянного домена. Дело в том, что не складывалось имперского сознания, а этно-культурный и историко-географический субстрат не отвечал требованиям реализации глобального теократического проекта. Ближе всего к образу полноценной империи подошли испанские Габсбурги. Но и здесь имперские тенденции не победили. Уже Филиппа II гранды называли не императором, а королём. Впрочем, не это главное. Испанский вариант, интересен тем, что он являет точку сопряжения идеократического и колониального империализма. Начало проекта было вполне идеократическим, но претензии испанцев на создание всемирной католической империи расшиблись в Европе об авангард буржуазной революции – Голландию и Англию. И тогда расширение проекта на заокеанские территории породило исторически первую колониальную империю, ещё в немалой степени пропитанную идеократическим духом. И за эти имперские претензии Испании пришлось заплатить долгим периодом унижения и прозябания на задворках Европы, окончившимся лишь в XXв. после Франко. Не сложилось имперского сознания и у Габсбургов австрийских, хотя времени было, вроде бы достаточно. Распад Австро-Венгрии прошёл на удивление безболезненно и не оставил австрийцам никакого дурного наследия в виде пресловутого имперского комплекса. Не сложилось имперского сознания ни у французов, ни у англичан, ни, тем более, у бельгийцев или голландцев. Колониальные империи – это явления совершенно другого порядка нежели империя, как теократический проект(см. ссылку 1). Последним всплеском собственно имперской идеи в Европе был разве что гитлеровский Третий Рейх, едва продержавшийся двенадцать лет. Разумеется, и колониальные империи оставляют у нации метрополии пресловутый «имперский комплекс». Но ни по силе, ни по устойчивости, ни по степени своего распространения в обществе он не идёт ин в какое сравнение с переживаниями по поводу рухнувшей идеократичекой утопии.

     Итак, в Европе были имперские тенденции, служившие внутренней диалектической антитезой генеральной доминанты – процесса формирования национальных государств. А вот извне Европе постоянно противостояла  настоящая (в полной мере состоявшаяся) теократическая  империя. Сначала это была Византия, затем арабский халифат, взлетевший на фоне сворачивающейся, как шагреневая кожа Ромейской державы. Затем эстафету всемирной по претензиям империи приняли турки, а с XVIв. подоспела и Московия, провозгласившая себя третьим Римом не только в духовном, но уже и в политическом смысле.

     Империя по своему понятию всегда есть империя  всемирная. Она как бы лишь временно пребывает в отмеченных границах. Для империи есть своё и временно чужое. То, что охвачено, и то, что ещё предстоит охватить. Теократический проект не может быть не всемирным. Поэтому в имперской политике парадоксальным образом сочетаются изоляционизм и агрессия. Постоянное расширение границ теократической империи, в отличие от империи колониальной, диктуется не экономическими и даже не военно-стратегическими интересами  в первую очередь. С этих позиций действия империи могут выглядеть неоптимальными и даже гибельными. Империя живёт по логике простейшего одноклеточного существа, которое, бездумно поедая всё вокруг, стремится к бесконечному расширению пограничного периметра пока не погибает от «несварения желудка». Империя не может стоять на месте. Оправдание теократического проекта требует перманентного наступления, которое рано или поздно сменяется перманентным отступлением. Империя и по образу своему похожа на амёбу. Твёрдое ядро – столичный центр и относительно жёсткие границы. В середине – полужидкая сильно хаотизованная среда. Хаос убывает по мере приближения к городам, выполняющим зачастую узкие административно-экономические функции и не являющиеся городами в полном смысле этого слова. Теократическая империя – это всегда страна одного города: вертикаль связующая космологические полюса верха и низа посредством властной иерархии не может опускаться сразу в несколько точек. А за пределами столицы начинается расползающаяся во все стороны света провинция. Чтобы наглядно убедиться, что имеется в виду, достаточно отъехать километров сто (а то и меньше) от Москвы.  

        В широкой исторической перспективе Русь\Россия и Европа связаны последовательно развивающийся диалектикой взаимодействия, взаимоотрицания и взаимоформирования. От синкретической близости к Европе в эпоху Киевской Руси, через нарастающий византинизм и антилатинство владимиро-суздальских, а затем московских князей к идее третьего Рима и зрелой имперской теократии Ивана Грозного шёл путь подспудного вызревания диалектической антитезы европеизму, который в муках и коллизиях неуклонно взращивал цивилизацию буржуазных наций. С эпохи Ивана Грозного Русь обозначилась, а с Петра I ясно позиционировалась для Европы в качестве внешней имперской антитезы, и диалектическое противостояние приобрело уже достаточно выраженный характер. Шаг за шагом укрепляя имперское качество с такой железной последовательностью обходя любые альтернативы, что в одном этом можно найти убедительнейшие оправдания самого радикального исторического детерминизма, Московия, наращивая геополитическое взаимодействие с Европой, по крайней мере, с эпохи Петра заняло позицию противостоящей ей теократической империи. Диалектически разведённые культурно-цивилизационные парадигмы вошли в завершающую фазу своего имманентного развития. Симметричная противоположность набора культурно-цивилизационных факторов стала явственнее, противоречия острее, противостояние напряжённее.

    Запад трансформировал раннебуржуазное цивилизационное качество в систему либеральной демократии. Теократическая империя, изжив православную семантику трансформировалась в империю советскую, перекодировав нетрансформируемый образ Власти из православного монарха в партийного вождя, Опонское царство в коммунизм, избранный народ в избранный социальный класс и т.д. В этом, если продолжать рассуждать в детерминистском духе, и заключался главный императив идеократической империи.

   Хитрость исторической диалектики в том, что за нарастающей остротой противостояния, приходящей на смену первоначальной синкретической нераздельности, плохо просматривается макроисторическая комплементарность. Здесь нужен широкий и целостный ретроспективный охват истории и абстрагирование от каузальных связей коротких исторических конъюнктур. Иначе говоря, за целями и действиями отдельных субъектов, групп и социально-исторических сообществ необходимо увидеть цели более высокого и глобального порядка. Если этот уровень причинности скрыт от осознания постоянный отказ о «либеральной альтернативы» может показаться чередой необъяснимых случайностей. Однако «с птичьего полёта» все они складываются в чёткую закономерность.

       Вышеописанная логика макроисторического взаимодействия очередь объясняет и то, что высшей формой имманентного социально-исторического развития российской цивилизации, включая и советский её период, является феодальная империя. Как только внешний «прогрев» либеральных влияний Запада ослабевает или вовсе сходит на нет, Россия мгновенно откатывается к своему естественному состоянию – агрессивному имперскому изоляционизму феодального типа. И модернизации российские оказываются подчинены этой парадигме: суть их не в преобразовании всего общества в либеральном духе, а в подтягивании военно-технологических и связанных с ними сфер для более эффективного противостояния этому самому Западу. В употреблении термина царит такая же эклектика и неразбериха, как и в употреблении термина «империя». А между тем более чем очевидно, что модернизация всего общества в соответствие с либерально-буржуазными ценностями – это одно, а совершенствование военно-технологического и административного оснащения империи при сохранении или даже усиления общей социальной отсталости во имя более эффективного противостояния всё тому же Западу – это совсем другое. И эти два процесса не стоит называть одним словом. Очевидно, что имперская модернизация – это генеральная линия, тогда как модернизация либеральная – вялый пунктир, осуществляющийся как-то почти контрабандно, стыдливо, непоследовательно, и с непременным прикрытием в виде традиционной имперской риторики. Но проблема модерницазии – это особая тема.

       Выходя из средневекового монотеизма вместе с европейцами и мусульманами, в качестве доминирующей россияне унаследовали биполярную модель мира, где пессимистическому полюсу мироотречения противостоит оптимистический полюс эсхатологии.

      В Европе Ренессанс и Реформация реабилитировали тварный мир и человека, покончив с парадигмой мироотречения. Затем, по мере становления новоевропейского анропоцентризма, угасла и эсхатология, оставив за собой скромную, почти ничего не значащую в общекультурном контексте сферу формальной религиозности. Европейское общество, таким образом, радикально  трансформировалось.

       В Исламе сохранилась прежняя диспозиция. Оба полюса остались на своих местах. Традиционный, не приемлющий модернизации мусульманин твёрдо знает, как устроен мир, какое место ему в нём отведено, как ему жить и во имя чего умирать.

        В России же, где под вуалью монотеизма с особой отчётливостью проступают дуалистические, манихейские (в широком смысле) основания, реализовался худший из возможных вариантов. Эсхатология с падением коммунистической идеологии, умерла окончательно, а мироотречение осталось. Глубоко въевшееся в ментальность, оно лишает российского человека воли к совершенствованию социального порядка и вообще мотивации существования. Мир ужасен и неисправим. Скачка в Небесный Иерусалим  или в пресловутое «светлое будущее» не предвидится, а действительность безысходна. На российских просторах поэтому властвует энтропия, а жизнь бессмысленна и беспросветна.

      Имперское противостояние Западу в макроисторической перспективе, порождает феодальную империю, создаёт тем самым создаёт парадоксальное образование, ибо последняя есть соединение двух разнонаправленных векторов: условно говоря, имперского и феодального. Последний связан с естественным для всякой средневековой страны (прежде всего, европейской) ходом  имманентного социально-государтсвенного развития. Киевская Русь   в этом отношении была самым обычным раннефеодальным государством. И, казалось бы при всех исторических коллизиях, путь с национально-государственного самоопределениря через развитие феодальной системы был предопределён. Но в эпоху Ивана III обозначилась историческая развилка: с одной стороны шло бурное развитие национального феодализма, а с другой наметился в известном смысле противоположный ему имперский тренд. «Своевременное» для крепнущей московской государственности падение Константинополя, женитьба Ивана III на Софье Палеолог, заимствованием византийской имперской атрибутики и, провозглашение превратившегося теперь в публицистический штамп, доктрины «Москва – тритий Рим», маркируют этот тренд вполне отчётливо. Зыбкое равновесие продержалось до эпохи Ивана Грозного, Вернее до резкого поворота в его политике и связанным с ним «поворотом на Германы». В дальнейшем имперский вектор, но ослабевая, то усиливаясь, стал безусловно доминирующим в эпоху Петра. А развитие национально феодализма оказалось придавленным, заторможенным, загнанным вглубь. Можно сказать, что имперский проект, инструментально используя феодальные структуры и отношения, не позволял им развиться  в свободном имманентном режиме. И хотя  и в советское время феодализм принизывал все без исключения уровни социальных иерархий.[6] Но «чистый» без явных примесей имперской идеократии феодализм был вытеснен в нижние эшелоны социальности на уровень школ, ЖЭКов,  и т.п. Кто жил в позднем СССР понимает, о чём я говорю.

      Как только с падением СССР рухнул, державшийся на пустой идеологической оболочке имперский проект, полузадушенный вектор национального феодализма, разжался словно пружина  и с ошеломляющей скоростью принялся навёрстывать упущенное. Это однако, относится уже к постсоветскому периоду, о котором, впрочем, тоже нельзя не сказать нескольких слов.

     Отвечая на вопрос, что было самым главным в постсоветской истории, я неизменно отвечаю – смерть Должного. Его отдельные субдискурсы ещё живут, мучительно угасая, но в целом Должное как фундаментальная конструктивная компонента биполярной средневековой ментальности и выстроенной под неё цивилизации, рухнуло. И в месте с ним рухнули не только идеократические идеалы, великие цели, сакральные ценности  и т.п. Иссяк источник духовной силы, разрушились моральные основы общественной жизни, пропал сам смысл исторического существования. Осталась инфантильная ностальгия по славному имперскому прошлому на фоне обвального одичания и вырождения. (Нельзя не заметить, что любой как теперь говорят «позитив» современной официальной идеологии связан исключительно с восторгами по поводу прошлого величия. Но дальше смутных и бессодержательных демагогем (да простит мне читатель сей неологизм) о его возрождение дело не идёт. Всерьёз в будущее заглядывать просто боятся, ибо его попросту нет). Тут надо заметить, что все авторы, пишущие о России, может быть за исключением наиболее пожилых, сформировались в эпоху, когда угар коммунистической идеи выступил внешним выражением глубокой, очевидной по крайней мер, с 70-х гг., национальной деградации. Дух разложения, гниения, энтропии глубоко пропитал рефлектирующее сознание, априорно поместив любые его референции на пессимистический фон. Но, даже делая скидку на этот субъективный фактор, основания для исторического оптимизма найти трудновато. Глобальное цивилизационное противостояние с Западом по сути своей, снято. Завершение холодной войны и распад СССР поставил на этом точку, как бы не хотелось нынешней российской власти заметить её многоточием. Фронт исторического развития сместился в сторону и новые цивилизационные процессы неумолимо набирает скорость. Это означает, что и Запад, в свою очередь, пришёл к исчерпанию и снятию своего цивилизационного качества. Но это его проблемы. А отпавшие от фронта развития, как гениально заметил Гегель, остаются предоставлены своей собственной диалектике. И диалектика эта, обычно нерадостна.

             В ближайшее время мы поймём, до какой степени России предоставлена своей собственной исторической диалектике и какова будет окончательная плата на рухнувшую идеократию империи империй.. Видимо, диалектика эта будет не радостна. Похоже, первая цивилизация на территории современной России, достигнув в советский период своего пика, выполнила свои исторические задачи и сходит со сцены. Дело даже не в том, что насквозь прогнившее общество пребывает полупарализованном состоянии, а государство, будучи синклитом криминально-бюрократических кланов, узурпировавших властные функции, уже по сути государством не является. По-видимому, вне феодально-имперской идеократии любые позитивные модели жизнеустройства оказываются нежизнеспособны. Мифологические модели уэе не работают, превращаясь в пустой симулякр, а немифологические не приживаются, разве что в хрупких и неустойчивых субкультурных слоях. Поэтому, в России нет внутренних предпосылок для модернизации. (Характерно, что само это слово практически исчезло из обихода). Если внешние стихийные модернизационные влияния прекратятся (чего, разумеется, в действительности не будет), то вся социальная жизнь откатится назад к наиболее чистым феодальным формам. (Что, собственно, уже и происходит в наименее «прогретых» модернизационным влиянием регионах).

        Если дух истории окончательно покинул Россию, тогда существующее положение вещей будет продолжаться до полного исчерпания ресурса. А дальше – быстрый коллапс. Если нет, то начнётся реальная дезинтеграция на регионы. Представляется, что общественное сознание к этому подсознательно почти готово. Во всяком случае, иллюзий стало меньше.

        По сути, вполне закономерен второй стадией распада СССР, который протекает в маятниковом режиме: после распада первого пояса в 1991г. последовал период временной стабилизации, который завершается на наших глазах и может, в зависимости от обстоятельств, продлиться ещё несколько лет. А далее неизбежен распад второго пояса с последующей интеграцией разных регионов в разные цивилизационные ареалы.

       Но нет сомнений в том, что значение опыта советской цивилизации будет со временем возрастать. И возможно, то что вблизи казалось, с одной стороны чем то естественным, и с другой чем-то невероятно запутанным, в исторической ретроспективе обретёт хрестоматийную ясность. 

   Переместившись из вчерашнего дня в позавчерашний, советская цивилизация  стала  достоянием истории. Это означает, что её следует изучать, как и всякую цивилизацию – без гнева и пристрастия. Пока над нынешней Россией (да и не только над ней) витает дух СССР это делать трудно. И пока в руках аналитиков ещё не так много инструментов, с помощью которых можно адекватно исследовать этот причудливый цивилизационных  организм под названием Советский Союз, где возведённые  в ранг догматического богословия марксистские доктрины выполнялись с точностью до наоборот (напр. политика определяла экономику), официальный атеизм сочетался с иррациональным мифологизмом и пуританским отторжением телесности (если только оно не является инструментом труда и обороны). Список парадоксов, противоречий и эклектических нагромождений в пространстве советской цивилизации неисчерпаем. Удастся ли когда-нибудь разгадать, каким образом всё это склеивалось? Предположу, что ключом к разгадке может послужить анализ тех глубинных архаических пластов ментальности, которые были актуализованы в эклектическом бульоне советского мировоззрения. По ним, несущим ауру «реликтового излучения», можно реконструировать ментальные модели далёких исторических и даже доисторических времён, что само по себе делает советский цивилизационный опыт уникальным, а изучении его чрезвычайного плодотворным, потому что советская цивилизация – это гораздо больше, чем просто советская цивилизация.

 



[1] Термин Ю.М. Кобищанова.

[2] Что давно очевидно и без соответствующих определений С. Хантингтона.

[3] См. Пелипенко А.А. , Яковенко И.Г. Культура как система. М., 1998.

[4] Поэтому, говоря о русской культуре, следует помнить, что помимо высокой городской письменной культуры Пушкина и Чайковского существовал и другой полюс, где бытовала почти нетронутая цивилизацией архаика.

[5] В этом, как представляется, и коренится причина такого феномена как русское пьянство. См. Пелипенко А.А., Яковенко И.Г. Пьянство. «Человек» №2 1997.

[6] Знаковым примером может служить ритуально распределение частей мяса убитой членами Политбюро на охоте дичи среди «вассалов»: Совмин, ЦК, министерства и т.д.