You are here:   Публицистика > «Пьянство»
 

 

Минимизировать

ЕЩЁ РАЗ О РУССКОМ ПЬЯНСТВЕ

(Статья написана совместно с И.Г. Яковенко)

Тема пьянства надоела не меньше, чем само пьянство. А попытки теоретизировать на эту тему, почти всегда выливающиеся в тоскливые сетования по поводу национального характера стали пошлостью. И все же главное, на наш взгляд не сказано.

Оговоримся сразу, мы не намерены вести разговор в духе околообывательской публицистики и рассуждать о том, какой народ больше пьет, чем закусывает, и что при этом переживает. Нас не интересуют квазиисторические и квазистатистические рассуждения о том, когда сколько пили и что из этого следует. Нас интересует один вопрос: какое значение имеет алкоголь в русской культуре. Притом, культура понимается как всеобщая форма человеческого жизнеустройства и мироощущения.

Начиная с очевидного скажем, что та часть жизни, которая соприкасается с темой алкоголя имеет в русской культуре гипертрофированное значение. Эта гипертрофия дана в необозримом множестве разнообразных явлений. Несравнимое с другими языками количество иносказаний, аллегорий, метафор, жаргонизмов и всевозможных символизирующих, отсылающих, замещающих конструкций связаных с темой спиртного: само спиртное, потребление его и ритуализация контекста потребления, состояние алкогольного опьянения, связанные с этим аффекты, состояние похмелья и бесконечные, сопоставимые в своей бесконечности только в предвкушениями, воспоминания. Темой спиртного пронизан весь фольклор – от частушки до Высоцкого; от заводского фольклора до анекдота. Можно сказать, что особая "алкогольная" лексика стала своеобразным "эзотерическим" языком посвящённых, где скудность до неузнаваемости трансформированных речевых конструкций выступает лишь надводной частью айсберга – таинственного для стороннего наблюдателя языка жестов,намеков интонаций и звукоподражательных опусов.

Потребление спиртного по русски, то есть сверх любой разумной меры в размерах эпических – бесспорное достоинство. Отсюда – хвастовство количеством выпитого, оценка человека в зависимости от того, сколько он может "выжрать", удивлённо-презрительное, или в лучшем случае, сочувственное отношение к непьющим.

Нальем как полагается мужчине

В стаканы водку, в рюмки лимонад.

(Е.Евтушенко.)

В типичном для обыденного сознания пантеоне ценностей тема спиртного оставляет далеко позади себя как тему еды, так и тему секса. И эта ситуация по своему  уникальна, хотя в нашей культуре она выглядит настолько привычной и естественной, что казалось бы и не требует специальных объяснений.

Для характеристики места алкоголя в российском космосе имеет смысл посмотреть свежим взглядом на окружающий нас социально-бытовой фон и задаться, к примеру, вопросом о значении потребности в спиртном среди мотивов попрошайничества.

В отечественной культуре в качестве мотивов попрошайничества существует просьба "на бутылку". Со словами – "добавь", "не хватает", "дай на стакан" к вам может обратиться и самый обычный завсегдатай пятачка около виноводочного отдела или пивного ларька и явно опускающийся представитель рода человеческого как мужеска, так и женского пола. При этом просьбы могут нередко сопровождаются трогательным предложением "раздавить вместе", а отказ воспринимается не столько даже со злой обидой, сколько с искренним, почти детским удивлением. Это так же заурядно, как и сакраментальный русско-советский вопрос "мужик, третьим будешь?" Перечислим мотивации по которым в России допустимо просить Христа ради. Это: на хлеб, на лечение, на дорогу до дома, на прокорм ребенка и, наконец, на бутылку. Отдадим себе отчет в том, что само попрошайничество и мотивы по которым человек обретает моральное право просить милостыню легитимизированы культурой. Можно не подать, но недопустимо предлагать заработать. Все ситуации мотивирующие попрошайничество предполагают неспособность самому найти деньги - инвалидность, бедственное положение: сгорел дом, болезнь, беженцы, оказался в чужом городе и очевидную безусловность, крайнюю жизненную необходимость той потребности на которую просят; ибо просят не на сникерс или бифштекс, просят на хлеб. Выпивка мыслится в ряду святых и неприложных витальных потребностей, деньги на удовлетворение которых не зазорно просить в порядке милостыни. При этом, попрошайничество профессиональное предполагает манифестируемую нетрудоспособность – предпочтительна инвалидность, убогий вид, хорошие результаты дает вид женщины с грудным ребенком на руках и вторым обходящим людей с шапкой. Для того, что бы просить на стакан достаточно решимости. Эта просьба самодостаточна, священна сама по себе, она не нуждается ни в каких обоснованиях. Ситуация когда не хватает на бутылку сама по себе – несчастье.

Алкогольная тема выступает как семиотический ключ метаязыка культуры, проходящий сквозь любые профессиональные, субкультурные, возрастные, социальные, образовательные и другие границы. Она охватывает весь континуум русской культуры. Бутылка выступает ка универсальный медиатор, символ, знак некоторого единства, всеобщий эквивалент. Масса ценностей может быть измерена в бутылках. Каждый знающий русскую культуру изнутри , независимо от степени причастности к этой традиции может существенно дополнить наше предельно общее наблюдение.

Серьезного человека объяснения типа "загадочной русской души", тяжелой жизни, наследия тяжелого прошлого или происков жидомасонов удовлетворить не могут. Значимость и место алкоголя в культуре говорит прежде всего о масштабе общекультурных задач, решаемых через алкоголь.

Охарактеризуем эти задачи вкратце.

Человек, как существо по своей природе пограничное, вынужден пребывать в пространстве бинарных оппозиций из которых и состоит смысловое поле культуры. Идеальная самореализация человека всегда связана не с замыканием на переживании какого-либо единичного и конечного феномена или состояния, в котором эти бинарные оппозиции ситуативно снимаются, а с некоей чистой направленностью, с выходом за пределы конечных оппозиций. Эта направленность вовне всяких семантических пределов связана с принципом  трансцендирования.  Под действием импульса к трансцендентному человек стремится вырваться из пространства бинарных оппозиций и достичь состояния непротиворечивого бытия. А это по сути означает выход за пределы культуры. Трагедия человеческого бытия в невозможности полного и  абсолютного трансцендирования. Мнимый выход за пределы бинарных оппозиций в действительности лишь перемещает рефлексивную ситуацию на новый уровень бинарных оппозиций. Дальнейшее развитие этой философско-культурологической темы носит специальный характер.

Из сказанного выше однако, вытекает следующее положение: одно из выжнейших для всякой культуры бинарных различений - есть оппозиция должного/сущего, или, иначе говоря, дуализм автомодели культуры и ее реального образа. Полюса этих оппозиций, будучи одним из первичных отпадений от перворитуального синкретического состояния вбирает в себя колоссальный смыслообразовательный потенциал. Внутри этих синкретических смысловых капсул происходят подспудные процессы дальнейшего членения и становления отдельных смыслов, позиций, отношений, в опосредованной, замещенной и несобственной форме отражаемых в культуре. Само разведение этих оппозиций в рамках культурного целого с неизбежностью требует медиации, поскольку человеческая ментальность, по своей целостно-органистической природе не может примирится с пребыванием в онтологически разорванном конфликтной дуализацией смысловом пространстве. Причем, специфические механизмы и особенности этой медиации как ничто иное раскрывают характер системного качества той или иной культуры.

Так культура западноевропейского христианства унаследовала от античности антропные основания и формы медиации и, отталкиваясь от аристотелевой логики и вооружась христианской доктриной богочеловека, осуществила медиацию в форме последовательной прогрессии бинарных оппозиций. Какие коллизии испытал при этом европейских дух, ставший в конце концов жертвой собственной расчленяющей рефлексии - вопрос отдельный. По существу, связующим звеном между Должным и Сущим, между Землёй и Небом, между божественным и природным в европейской культуре стал буржуазный человек, аристолтелевский homo politicus с христианской душой. Подспудно вызревая в средневековье эта синтетическая культурно-антропологическая парадигма проявилась со всей очевидностью в эпоху Ренессанса и Реформации. А в последующий период новоевропейской истории, не снимаемая изначально оппозиция между должным и сущим снялась, будучи "спущенной" посредством семантической прогрессии до оппозиции закона и свободы. Так западный человек обрел гармонию периодически нарушаемую циклическим ниспровержением богов, спровоцированным коварной рефлексией.

Есть и другие варианты выхода. Можно примирить мир трансцендентный с миром имманентным, объявив мир имманентный иллюзией, как это сделал буддизм, задав базовую модель для всей индуистской цивилизации.

Было в истории и третье решение. В исламе примирение миров горнего и дольнего произошло в обход антропных оснований, за счет единства логоцентрического принципа в равной степени упорядочивающего как трансцендирующую медиацию в молитве, так и типические ситуации обыденной жизни.

 В русской культуре, наследующей традиции византийского  православия доктринального решения медиации Должного и Сущего не найдено.

Эти миры пребывают в вечном антагонизме, вечно делят смысловое пространство культуры, превращают последнее в неустойчиво-зыбкое кентаврическое целое. Эта культура, вырастающая из манихейских корней - из этого проклинаемого и ненавидимого, но до конца не изжитого, прежде всего в православии, фундамента христианства - вечно озабочена проблемой соединения несоединимого. И именно здесь порождающее лоно всех "великих идей". Российская культура не только не имеет полноценных антропных оснований, но так и не сумела выработать никаких иных универсальных форм медиации.

А без них культура не способна выжить. Если автомодель культуры не способна выработать универсальную для данного общества доктрину медиации (что является едва ли не основным оправданием самого существования этой самой автомодели),то источником медиации выступает уже не автомодель культуры а её (культуры) синкретическое предметное тело. А процесс медиации в этом случае носит спонтанный характер и осуществляется, так сказать, на "клеточном" уровне. При этом, семиотические образы медиационных форм – символы, образы, мифологемы и прочая функционируют, с позволенья сказать, ненормальным образом. В "нормальной" культуре они как бы спускаются сверху вниз. Как божественная эманация, они нисходят из сакральных сфер должного, последовательно онтологизуя, оправдывая, совершенствуя и облагораживая безымянно-профанную реальность, давая её феноменам имена и бытийственные права, постепенно порциями, из века в век, втягивая их в лоно отпадающих от должного священных смыслов и в круг верифицированных автомоделью культуры семантических коннотаций. В России всё наоборот. Мир горний отгорожен от мира дольнего непроходимой пропастью. И мир Должного никак не проявляет желания наводить медиационные мосты, даже ради расширения своих владений за счёт освоения нового материала из мира сущего. Напротив, манихейская непроходимость дистанции, онтологическая разнобытийственность двух миров настойчиво подчёркивается. И этот принцип гальванической ванны, в силу которого  все смыслы  русской культуры растаскиваются к полюсам Должного и Сущего, работает столь безотказно, что ни одна из институализованных форм медиации, включая даже такие фундаментальные, как государство, не носят универсально-всеобщего характера. В этих условиях всеобщая медиация может осуществиться только в стихийно-низовых формах, а главное может распространяться через тот глубинно-архаический слой ментальности, который стадиально предшествует  утверждению манихейской доктрины как в ментальности отдельного индивида, так и в истории культуры в целом. Иначе говоря, если культура не решает проблему медиации между должным и сущим "сверху", то единственной универсально-жизнеспособной формой медиации может стать та, которая воспроизводит такой уровень синкретизма культуры и сознания, который предшествует полаганию должного и сущего. В бутылке мир горний и дольний сливаются в диффузном смешении. А субъект проваливается в состояние, которое на языке современных экстрасенсов называется "нижним астралом". Другие менее архаические формы медиации безжалостно подавляются неразрешимым дуализмом манихейской парадигмы. А если те или иные формы цивилизованной медиации всё же проникают сквозь этот фильтр и утверждаются в культуре, то практически всегда носят частный характер, осуществляя медиацию лишь в ограниченной области бытия. А образы этих медиаторов в культуре – государства, монархии, церкви, чиновной иерархии – носят глубоко амбивалентный характер. Вспомним в этой связи неизменно амбивалентную семантику любых форм и представителей власти от царя до последнего околоточного.

Не универсальность а ограниченность осуществляемой ими медиации помимо иных более сложных соображений подтверждается еще и тем, что они сами вынуждены обращаться к единственно подлинному и незаменимому российскому медиатору – бутылке. Пили цари и чиновники, пили министры, генсеки, вертухаи, сексоты, завмаги, протоиереи и епископы, милиционеры и все остальные персонажи наводящие по долгу службы мосты между космическим порядком и реальностью.

Таким образом,  единственной универсальной формой медиации между должным и сущим в русской культуре стал алкоголь. (Глобализация добавляет к нему и наркотики)  Из этого следует, что российское пьянство есть бегство от проклятого, фундаментально неразрешимого противоречия, заложенного в основания культуры. Культуры в которой само существование недостижимого метафизического идеала автоматически предполагает на другом трагически оторванном полюсе существование грязного, богооставленного, погрязшего в грехе и мерзости мира.

Трансцендирование все-таки происходит, но носит не прогрессивный а регрессивный характер. Добавим, что разговоры об особом творческом и продуктивном вдохновении, приходящем к алкоголику в момент опьянения стоят для нас в том же ряду, что и разговоры о национальных особенностях пищеварения и обмена веществ, чудесной невосприимчивости к отравлениям и т.д.

В разговоре о медиативной функции алкоголя особого внимания заслуживают особенности квазиритуального контекста этой медиации. Одной из самых обыденных, а потому и наименее рефлектируемых форм такой квазиритуалистики является пьяный трёп.

Русское пьянство никоим образом не сводимо к стандартным физиологическим аффектам. Оно заключающийся, прежде всего, в формировании особой культурной ситуации. Пьяный трёп – ядро акта возлияния. Всякий, кто был хотя бы свидетелем этого не мог не отметить, что специфика российского пьяного трёпа заключается не то, что бы в полной бессмысленности а в особой бессмысленной текучести, аморфности, ненаправленности, спонтанности разговора. Что и отличает эту форму культурной медиации от трезвого разговора, пусть даже и за бутылкой вина. Русский пьяный треп вязок, цикличен, бесконечен, принципиально не конструктивен и процессуально самодостаточен. Ни один смысл не фиксируется до конца, не вычленяется, не фрагментируется и не рефлексируется. Всякая рефлексия выявляет конечное а конечное – враг трансцендирования. Избежать его можно лишь спонтанным дрейфом расслабленного сознания по течению семантических значений. Вообще говоря, рефлексия – внутренний враг русского человека, против которой последний не имеет стратегического оружия. Отравляющую силу дискретизующей рефлексии, возвращающей сознание к трагической раздвоенности мира, можно лишь притупить с помощью алкогольной наркотизации.

Как только смыслы начинают фиксироваться и обретать некую определенность (в потоке пьяного сознания) как срабатывает роковой закон расщепления и стягивания смыслов к аксиологическаим полюсам. Носитель традиционной культуры ввергается не в спасительную трансценденцию, а в пространство гипертрофированных ценностных контрастов, где бунт вырвавшегося из любых нормативов "я" чередуется с приступами мазохизма, самооплевывания, духовного стриптиза.

Отметим ряд близких феноменов. Первый – так называемая светская болтовня "ни о чем". Второй – разговор буквально ни о чем в высшей степени типичный для самых разных слоев и субкультур общества близких с точки зрения типологии ментальности традиционному сознанию. Такой разговор подтверждает картину мира и в этом смысле относится к ритуалам. Он же создает пространство тотальной синкретичности. Именно поэтому, в его сознании срабатывает импульс – выпить еще. Цикл наркотизации закручивается. И так без конца. Повторим, что единственное содержание пьяного трепа как феномена культуры – трансцендирование. Его участники оказываются вне времени и пространства ибо все социальные, временные ритмы, рамки, нормы лежащие на русском человеке тяжким бременем социализации благодетельно снимаются, теряют смысл и пространственные и ситуационные привязки. Пьяный треп равно происходит и на свадьбе и на похоронах, в подворотне, в покоях генсека или президента, в Доме творчества и т.д.

Пьяный треп – особая резервация, островок безопасности куда русский человек удирает от тяжкого креста цивилизации. Содержание трепа может быть о чем угодно. Главное, что бы ни о чем конкретном.  Главное не смысл а ненеправленный циклический дрейф. При этом между участниками устанавливается особый род апофатического единства, некоего экзистенциального контакта и единственно возможной полноценной медиации. Здесь при минимуме сказанного достигается максимально возможное понимание. Чудодейственность алкогольной медиации проявляется в том, что она может осуществляться между кем угодно. В честности между такими субъектами культуры, которые при других обстоятельствах не только не нашли бы темы разговора, но и вряд ли сели бы за один стол. Посредством бутылки могут полноценно общаться, к примеру, коммунист расстрига и апостол антикоммунизма, чиновник-сталинист и интеллигент-либерал. С неменьшим успехом бутылка способствует установлению душевных отношений между царями и псарями. В этой связи вспоминаются в высшей степени характерные воспоминания начальника охраны Горбачева. Неприятие этого лидера и одиночество Горбачева в конце его политической карьеры связано с нарушением последним неписанного закона общения высших чинов СССР и их охраны (обслуги). Он ни разу не выпил, не поговорил "запросто" а ограничивался служебными отношениями.

И вообще, устойчивые человеческие отношения не могут быть вне бутылки. Отсюда неприязнь к непьющим – не своим, не родным. Предлагаем читателю преодолеть стереотип стандартности этой ситуации и оценить степень дикости и невозможности такого положения вещей в цивилизованном обществе. Подчеркнем, описываемая нами картина не есть достояние каких либо периферийных (маргинальных) слоев общества. Или чисто простонародных отношений. Схема трансцендирования через пьяный треп универсальна.

Роковая проблема Должного/Сущего, будучи переведена в плоскость безопасного текучего дрейфа расслабляет сознание и оставаясь центральной становится безопасной ибо исключает болезненную рефлексию "всерьез". В пьяной болтовне рефлектирующее сознание как бы выносится за скобки и коллизия трагического уклонения от должного видится с позиций отстраненного небожителя. Можно безболезненно разглагольствовать о прелестях и недостижимости праведной жизни, изощряясь в проклятиях по поводу сволочной реальности, пребывая при этом в позиции неуязвимой вненаходимости. Обычное дело – обрушивать на собеседника поток неуёмного бахвальства и "распускать хвост" в перламутровых перьях которого уловимы блики фаворского света и лучистого великолепия Небесного Иерусалима – града Должного, где постоянно прописаны небесные двойники земных участников пьянки. В расслабленном алкоголем сознании смутные тени этих, пребывающих в блаженстве и благолепии, добродетельно-правильных двойников становятся немного ближе и отчётливее.

Несколько слов об апофатике спиртного.

Одним из кардинальных свидетельств особой значимости какого-либо явление в культуре является его семиотическая табуация. Сверхзначимость, статус всеобщего эквивалента, амбивалентность, универсальность – почти всегда сопровождается избегание прямых имен и склонность к замещающим обозначениям.

Избегание прямых номинаций в отношении спиртного лежит в ряду архаических практик эвфимизации и табуации имени высоко сакрального. А последнее всегда предстает сущностью амбивалентной; желанной но и опасной, грозной и одновременно притягательной. Отсюда многообразная практика иносказания. Замещающие имя обозначения - "Он", " Хозяин","Сам" звучали в России в адрес нечистой силы. Так называла своего грозного патриархального мужа деревенская баба. Ровно так же дворня звала Сталина. В этом ряду лежит обширная феноменология аллюзий, недомолвок, всевозможных подмигиваний, жестов и т.п. Поле намеков аллюзий и эвфемизмов охватывает семантическую сферу образов бутылки, как знака спиртного. Далее, высоко значим образ тепла, огня, "сугрева" как спиритуальной сущности последнего. Тепло (огонь) как обозначения главного психофизиологического аффекта потребления спиртного увязывает последнее с духовной субстанцией огня. Точно так же работают образы самого процесса потребления сакральной жидкости и, наконец, пласт образов связанных с постакогольными последствиями (ужрались (уссались, усрались), блевантин, отходняк, похмелье).

Общение широких социальных категорий пронизано бесконечными в своих вариациях, и столь же безгранично убогими намеками на выпивку. Тема потребления алкоголя пронизывает искусство. Широко и мощно звучит на эстраде. Реплика "а у нас с собой было" вызывает гарантированное радостное возбуждение, веселый смех и всеобщее сочувствие. Ни одному полноценному, психически здоровому человеку не надо объяснять о чем речь, что же "у нас было" и почему это так прекрасно. Для массы людей потребление пищи корреспондирует с употреблением спиртного а секс вообще не отделим от последнего. Слова связанные с потреблением пищи (ужрались) переносятся на питие. Особенно часто прибегают к замещениям из сферы секса (трахнем,(здесь скорее наоборот) и др. эвфемизмы за пределом печатной лексики). Потребление алкоголя переживается одновременно и как вкушение пищи и как половой акт. Это интегративная универсальная радость.

Связывая тему алкоголя с проблемой трансцендирования, необходимо рассмотреть её и как специфический способ наркотизации.

Начнем с того, что переход к культурной стратегии существования сильнейшим образом фрустрирует, ущемляет природные аспекты человеческой сущности.

Человек, двинувшийся по пути истории сам распял себя на кресте цивилизации. Её параметры не отвечали изначальной природе человека. Отсюда – тяга к наркотизации. Настой мухомора, листья колы, курение. Ритуальная практика сплошь и рядом сопровождалась употребление наркотиков, галлюциногенов, не говоря уже о бытовой наркотизации.

Поэтому в культуре наряду с перспективной позицией (решение культурных проблем культурными средствами или бегство вперед к Богу) существует и противоположная тенденция - бегство из культуры назад к докультурному состоянию. Там, где эволюция начерно набрасывает модели предсоциализации в животном мире а высших млекопитающих встречается подобие наркомании. Первые и самые мучительные прорывы от природы к культуре зафиксированы в ритуалистике и магической практике сопровождавшейся сильнейшей наркотизацией. Вспомним, откуда в Европе появился табак.

Наркотизация, которая не может быть признана внекультурным средством в своей пограничности максимально тяготеет к природным, наиболее архаическим формам трансцендирования. Наркотизация, имеющая в истории огромнейшую и разнообразнейшую историю, на высоких стадиях развития культуры играет роль запасного выхода, этакого чёрного хода в трансценденцию "нижнего астрала",предназначенного для слабых маргиналов и зажившихся архаиков, не способных к трансцендированию "вверх" вместе с доминирующим вектором системного качества культуры. Но для архаического человека наркотический путь трансцендирования был не запасным, а единственным.

В отличие от высоких форм культурного трансцендирования, наркотическое трансцендирование в сущности непродуктивно и бессодержательно ибо оно находится в пространстве до полагания содержательных оппозиций. Спонтанное созерцание содержимого бессознательной сферы мы не принимаем за продуктивное содержание. Оно не рождает, не оформляет новых смыслов, не участвует в генезисе культуры.

В завершение скажем, что многочисленные и на разные лады пересказывыаемые причины пьянства на Руси нами не оспариваются, но видятся как производные от изложенных первопричин.