Минимизировать

КУЛЬТУРНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЭКРАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ

 Тезисы пленарного доклада.

Феномен экранной революции анализируется, чаще всего, с точки зрения его частных аспектов и характера воздействия этих аспектов на те или иные срезы социокультурной реальности, тогда как причина и генезис самого этого феномена обычно связывается с фаталистически понимаемым движением технического прогресса, и, вроде бы, не нуждается в дополнительных объяснениях.

Однако, как и всякий феномен, экранная революция не может быть понята из самоё себя. Здесь требуется более широкий контекст, причём не социо-функциональный и не историко-технологический, а общекультурный.

Рассматривая проблему в этом ракурсе, нетрудно понять, что экранная революция выступает одним их планов выражения заката и распада логоцентристской культурной парадигмы, т.е. глобального культурно-исторического этапа в человеческой истории. Жизненный цикл этой макроисторической парадигмы может быть отмечен следующими вехами: отделение мифа от ритуала, возникновение письменности, утверждение логоцентризма в монотеистических религиях изобретение книгопечатания и, наконец, информационная революция нашего времени. (Показательно, кстати, что само слово «информация» в значение предельно объективированного, экзистенциально отчуждённого знания, возникло именно в 20в. До этого времени знание ещё несло в себе слабеющий от века к веку шлейф переживания).

Наблюдая за трансформациями расстающегося с логоцентризмом сознания, мы прежде всего наблюдаем отчётливую тенденцию к неосинкретизму, в высшей степени наглядгно выраженную у субъекта экранной революции.

Здесь требуется пояснить, что в известном смысле, историю культурного сознания можно рассмотреть как перманентное движение фронта рефлексии, расщепляющего синкретические блоки первоначального эмпирического материала и вводя его в пространство культурного осмысления и о-значения, превращая его в системы дискретных артефактов. Сейчас в европейском сознании, которое всегда стояло в авангарде процесса расчленения синкрезиса, сложилась уникальная ситуация. Впереди, т.е. перед фронтом рефлексии не осталось почти ничего, т.е. ничего первозданного и неопосредованного. Во всяком случае, именно так видится положение дел самому рефлектирующему сознанию. В результате, фронт рефлексии инвертивно обратился назад – к «исторически сложившемуся» складу дискретных артефактов, форм, знаков, пресловутых «следов», знаковых конструктов и пр. Причём, вместо упорядоченной, разложенной по полочкам системы форм и значений обнаружился хаотизованный конгломерат, в своей измельчённой атомизованности образующий новый синкрезис. Теперь, правда, уже не природный и даже не природно-культурный, а всецело культурный, где нерасчленённость выступает функцией стереометрического многообразия смысловых связей между дискретными элементами культурных феноменов.       Исчерпание синкретического ресурса перед фронтом рефлексии самым непосредственным образом связано со “смертью Бога” и концом широко понимаемой метафизики.

 

 

 

 

 

      Но репетиции  - это репетиции. И кризис в те репетиционные эпохи означал не исчерпание синкрезиса как такового, а всего лишь исчерпание гносеологического и эпистемологического инструментария сознания, вследствие чего, одна культурная парадигма сменялась другой. А подлинный конец этого пути обозначился только теперь.

       Можно, пожалуй, сказать, что в этой «финальной» (на сегодняшний день) точке родился новый культурно-исторический субъект. Его возникновение было вполне рационально, т.е. вовсе не в духе постмодернизма, обусловлено исторической диалектикой эволюции культурного субъекта. Имело место восхождение от «распылённого» коллективного субъекта, обладающего непосредственным (благодаря преимущественно интуитивному характеру взаимоотношений с миром) и безусловным (благодаря авторитету священной традиции) знанием к автономному (отпавшему от всего) субъекту, пребывающему в пространстве «рассеянных» (по Деррида) смыслов. Здесь в поле произвольных ассоциаций (а иные смысловые структуры перед обращённом назад фронтом рефлексии ещё не выстроились) всё может значит всё, поскольку для снимающего в своём опыте суммарный опыт культуры, автономного субъекта, все значения релятивны и условны. Для такого субъекта цепочка генетизации смыслов, на которой основывалась традиционная европейская эпистемология с её иерархиями и трансцендентными абсолютами, выводимыми за рамки имманентного о-значения,  обрывается в самом начале, т.е. толком и не начавшись. Такой субъект воспринимает феномены информационно-атрибутивно, автоматически раскладывая его эмпирические свойства в поле семиотический координат, задаваемых системой культурного опыта. Здесь нет партисипации к объекту,  т.е. фундаментальной интенции культурного сознания (не только европейского) служившего вечным двигателем установления смысловых отношений между субъектом и объектом. Если и можно, в этом случае говорить о партисипации, то это партисипация к  самому процессу  семиотического аналитического атрибутирования, где внешний объект выступает соответственно  внешним же моментом.  Это царство универсальных механизмом сведения неизвестного с известному, царство знания без понимания, освоения, без переживания, апперцепции без партисипации. Такого в истории культуры ещё не было. Именно такая субъектная позиция постмодернистского сознания объясняет и антииерархическое выравнивание всех и всяческих значений  - этакое парадоксальное (и, признаться довольно скучное) однообразное разнообразие, и «номадический» дрейф по Ж.Делёзу, везде оставляющий следы и ни к чему не относящийся серьёзно.

     Мир, открывшийся обратившейся назад рефлексии  - это, прежде всего мир знаков и семиотических кодов. Знак предшествует вещи. Знак заслоняет вещь. Знак господствует над вещью. Аберрации такого рода вызывают к жизни явление известное как «семиотический экстремизм».(4)

     Возникновение такого явления в постмодернистском мироощущении и его окрестностях вполне объяснимо и исторически закономерно. Распадение, скрепляемого архаическим ритуалом, синкретической тотальности мироощущения и начало вычленения автономизующегося субъекта явилось отправной точкой дис-параллельного существования апофатически переживаемых смыслообразов и всё более условно соответствующих им знаковых форм. Пока знаковая форма служит онтологическим репрезентантом означаемого и синкретически слита с ним посредством магически функциональных семантических рядов, его  собственная онтология не осознаётся, поскольку носит подчиненно инструментальный характер. Но стоит рефлексии (а рефлексия, напомним, выступает одним из индикаторов становления субъектной самостности) добраться до самой онтологии знаковой формы  и выявить её имманентную природу, как она начинает жить собственной жизнью, вне своих отношений с означающим, связь с которым становится всё более и более условной. Запускается бесконечный процесс продуцирования "знака знака","образа образа" по Ч.С.Пирсу.

     Знаковые структуры были максимально сращены с базовыми для них мыслеформами лишь на самых ранних стадиях становления культуры. А само это становление, выражается в постепенной замене первичного изоморфно-изофункционального тождества на все более и более опосредованную корреляцию. Впрочем, уже всякий знак, опосредующий апофатическое магико-телепатическое субъектно-объектное отношение, уже с неизбежностью, в той или иной степени, разрушает первоначальное универсальное единство. Всякая знаковая структура, определившись в границах значения, начинает жить автономно от генетической цепочки породивших ее мыслеформ. В истории культуры можно насчитать несколько особенных точек,  когда этапы замыкания знаковых форм на себя носили динамический скачковый характер.  Одним из таких скачков было возникновение письменности, другим  - утверждение логоцентризма как культурной парадигмы. Сейчас очередной скачок в самозамыкании знаковых систем, притязающих в постмодернистском сознании на тотальное растворение в себе последних островков «объективной реальности», в полном соответствии с законом отрицания отрицания, отрицает логоцентризм.

     Справедливости ради, надо сказать, что признаки изживания логоцентризма прослеживаются во всех порах культуры, а далеко не в одном только постмодернизме. Однако именно последний наиболее адекватно рефлектирует и концептуализует этот процесс. Так, деконструктивизм Ж.Деррида, оказывающий сегодня сильнейшее влияние на самые различные сферы гуманитарного мышления и художественного творчества отталкивается от критики «логоцентрической традиции», понуждающей традиционное мышление искать во всём некую истину. А за жаждой истины стоит, по Деррида, не что иное, как «желание» или ницшеанская «воля к власти». Таким образом, любые построения традиционного мышления, по сути, иррациональны все его претензии на адекватность реальности, упорядоченность, логичность и т.д.   несостоятельны. (5)

     Изживание логоцентрической культурной парадигмы с её монотеизмом, презумпцией Должного, диктатом «законодательного разума» (по З. Буаману), и всем спектром мироустроительных установок от теократии (антропологический минимализм) до либеральной демократии (антропологический максимализм) –  является, пожалуй, самый глобальным и фундаментальный процессом нашей переходной эпохи. И не он является признаком постмодернизма, а постмодернизм выступает одним из планов выражения последнего. В этом смысле, постмодернистское сознание оказывается своего рода пионером, предвестником или моделью того типа субъекта и того типа культурного сознания, которому предстоит утвердиться в скором будущем на обломках вавилонской башни логоцентрической культуры. Предвестниками, впрочем, справедливо будет считать великих ниспровергателей «законодательного разума»  - Ницше, Фрейда, Стриндберга и ещё несколько трагических одиночек. Пионеры от постмодернизма чувствуют себя в современном социуме куда более комфортно. Но речь сейчас не об этом. Важно присмотреться к этому новому формирующемуся типу культурного сознания и попытаться разгадать тенденции её развития.

 

 

В последнее время, в контексте подчёркивания завершения некоего глобального витка человеческой цивилизации, часто говорят о наступлении «новой первобытности» - возвращении к архаике на новом цивилизационном уровне. Чаще всего, в этой связи, помимо перечисления социально-экономических, политических и экологических компонентов  кризиса современной постиндустриальной цивилизации, говорят о магическом ренессансе, неомифологизме, подъёме мистицизма и всех форм иррациональности, новых, а точнее, очень старых формах религиозности т.п. 

     В этой связи любопытно отметить, что принцип ризомы, ставший своеобразной эмблемой постмодернистского мышления, интересным образом перекликается с архаической формой смыслообразования. И в архаическом, и в постмодернистском сознании выстраивание смысловых элементов осуществляется по принципу присоединительной, а не структурной связи. Интеллектуал-постмодернист отличается от первобытного охотника использованием изощрённейшего инструментария отстраняющей аналитической рефлексии. Но и тот и другой пробираются между элементами реальности, двигаясь маршрутно, т.е. от точки к точке, от пункта к пункту прихотливыми зигзагами, вырисовывая спонтанную, сложную, слабоструктурированную кривую, изгибы которой диктуются преимущественно имманентной природой самих вещей. Разница, разумеется, в том, что в роли вещи для архаика выступают сами вещи в их эмпирической непосредственности, а для постмодерниста вещь репрезентирована «пучком» семиотических значений и в нём растворена. Но характер смыслообразовательных интенций во многом совпадает. Результат деконструктивистских процедур с текстами (и не только), связанный с диссоциацией структурных отношений своеобразно архаизует тип смысловой связи внутри текста (если речь идёт о тексте) превращая его из структурно\композиционно организованного в конгломеративно-суммативный и последовательно присоединительный. А такие признаки ризоматического мышления как отказ от «центрирующей мифологемы», фрагментарность, слабоструктурированность и открытость системных образований со слабо выраженными «пучками различий», вполне релевантны для описания архаического мышления. Подобная интерпретирующая парадигма мышления, парадоксальным образом связывающая архаика и постмодерниста, безусловно, предполагает предварительное знание как о мире вообще, так и об интерпретируемом феномене (тексте, структуре) в частности. Для архаика такое знание обеспечивается неполной разорванностью с природной по генезису универсальной онто-энергетической связью всего со всем и встроенностью синкретичного сознания во всеобщий некодифицируемый информационный поток, обнаруживающий себя в сознании вспышками интуитивного и безошибочно-императивного предзнания, или, точнее узнавания природы вещей и феноменов. Для постмодерниста успех интерпретирующей стратегии базируется на опыте интеллектуально-аналитической практики. Деконструкция не может быть осуществлена без должного знания свойств анализируемой структуры и понимания её духовно-содержательной и формально-смысловой составляющих. Только в случае глубокого проникновения с содержательные пласты анализируемой структуры возможна её деконструкция и использование в собственных целях. Во всём этом действительно просматривается параллелизм стратегий сознания в крайних пунктах исторической эволюции ментальности. Для архаика, загипнотизированного магической поливалентностью свойств реальности полилогом свойств её элементов, «законодательный разум» ещё не проснулся или действует бессознательно на коротких прагматических дистанциях. Для постмодерниста же этот самый «законодательный разум» вынужден стыдливо умолкнуть, ибо интеллект уже видит и рефлектирует слишком много того, что не вписывается в линейно-монистические нормативистские структуры.(7) Такой интеллект «предпочитает не предпочитать» (Ортега), не строить и конституировать, а в интерпретирующем режиме дрейфовать по растекающимся во все стороны ручейкам смыслов, ассоциаций и значений. «Текстовый анализ требует, чтобы мы представляли себе текст как ткань (таково, кстати, этимологическое значение слова текст), как переплетение разных голосов, многочисленных кодов, одновременно перепутанных и незавершённых. Повествование – это не плоскость, не таблица; повествование – это объём, это стереофония <…>

     «Форма существования смысла <…>  - не развёртывание, а взрыв: позывные, вызов принимающего, проверка контакта, условия соглашения и обмена, взрывы референций, вспышки знания, более глухие толчки идущие «с другой площадки» (из сферы символического), прерывность действий, относящихся к одной цепочке, но не связанных натуго, всё время перебиваемых другими смыслами. (8)

       Конечно, нельзя объять необъятное пространство, но тем приятнее в нём путешествовать. Но для этого, как уже было сказано, необходимо знать язык противника, вжиться в него, освоить его структуры, чтобы затем вернее поставить его себе на службу. «Коды важны для нас лишь как отправные точки «уже читанного», как трамплины интертекстуальности: «Раздёрганность» кода не только не противоречит структуре <…>, но напротив, является неотъемлемой частью процесса структурации. Именно это «раздёргивание текста на ниточки» и составляет разницу между  структурой (объектом структурного анализа) и структурацией (объектом текстового анализа».(9) (Чем не стратегия первобытного шамана, совершающего рейды в мир духов с помощью магических технологий).

      Аналогия распространяется также и на аспекты целостности и иерархичности в представлениях о реальности. Для архаика мир мир как целое ещё не осознан в рефлексии, для постмодерниста он уже не целостен, и дезинтегрирован на «региональные онтологии». Для архаика иерархические цепи ещё не выстроились в системе идеальных конструкций, хотя и действуют на бессознательном и полуосознанном уровне в практической жизни. Для япостмодерниста всякие иерархии если и существуют, то как заведомо условные, а, следовательно необязательные и несущественные структуры. Нельзя не отметить, что, как для архаика практическое освоение мира в чём-то всегда дис-параллельно конститутивной мифо-ритуальной модели, так и для постмодерниста интеллектуальные игры и релятивистский ригоризм прекрасно уживается с вписанием в социальные иерархии, рациональные конвенции и прочие «правила игры». Да и сами жанровые, стилевые, риторические и аргументационные черты текстов классиков постмодернизма в полной мере соответствуют этим самым правилам. Правилам столь рьяно отвергаемого ими «метанарративизма», логоцентризма и диктата «законодательного разума». Здесь достаточно посмотреть под этим углом зрения на приведённые в данной работе цитаты из работ Деррида и Барта. (Вспоминается известный японский профессор Судзуки, который с помощью стройной и убедительной логической аргументации доказывал ограниченность и тупиковость европейской логики и гносеологии). Такая «нестыковочка» у интеллектуалов высшего ранга может объясняться типичным для всякой бурно развивающейся культурной программы самогипнозом, искренними абсолютистскими претензиями и манией величия. Для второго же и третьего эшелона  - это часто принимает формы откровенного лицемерия. (Автору этих строк приходилось встречать неких постмодернистски настроенных литераторов, для которых среди свалки разрозненных, релятивных и фантомных «следов» неявно существующего мира две вещи были абсолютно святыми и конкретными. Это – тираж и гонорар. Эта же пара и являлась главными параметрами, по которым этот мир оценивался.)

   Изнутри всякой новой парадигмы плохо видится то, что совокупный культурный ландшафт определяется не тотальным господством инновационного мировоззрения, а контекстом его взаимодействия с другими культурными парадигмами. Никуда не исчезнувшими (вопреки самовнушениям новаторов). Парадигмами вчерашними и позавчерашними, но, тем не менее, реально существующими. Увлечённое новой системой идей сознание, интеллектуально превосходя и перерастая прежние модели мироощущения, стремиться вычеркнуть их из реальности, убеждая себя, что ему это удаётся. Но прошлое почему-то не исчезает, а всегда образует с настоящим сложную амальгаму восходящих и нисходящих тенденций и процессов. В силу этого обстоятельства мир не рухнул, а выстоял под ритмичным натиском интеллигентского иррационализма и эсхатологической паники, который не ослабевал на протяжении всего 20в.

     Поэтому, думается, что, вопреки постмодернистским декларациям, полный крах рационально-иерархического   принципа миру никак не грозит. Оттого, что определённый субъектный слой в некоторых сферах своего мышления и деятельности (не более!) вышел на горизонтально-сотовые доминанты смыслообразования и, погрузив в них свое переживающее я, перестал замечать иерархические основы как всеобщего, так и своего собственного бытия (взять хотя бы рутинный социально бытовой аспект), последние от этого не перестали существовать вовсе. (10)

       Что же касается самого процесса распада иерархических структур в определённых локусах культуры, который безусловно носит объективный и закономерный характер, то он, как представляется, вызван достижением европейским (в широком смысле) сознанием последнего (на сегодняшний день) фазиса  адаптации к пограничному состоянию, которое ещё сравнительно недавно (в начале века) переживалось чрезвычайно мучительно. Вместо бесконечного чередования партисипации к дискретным и единичным значениям с последующим болезненным отчуждением, приводяшим, в конечном счёте, к очередному крушению ценностей и похоронам бога, европейское сознание (впрочем, только его «постмодернистская», в расширенном понимании, часть) обрела выход посредством партисипации  не к значению  как таковому, а к самому акту перманентного движения между смыслами. Партисипационная парадигма сознания я-значение,  сменилась, как уже отмечалось, парадигмой я-медиатор. Движение, дрейф, путешествие сознания по смысловым структурам и шире, культурным системам, понимается как форма, не грозящая отчуждением партисипации, где экзистенциально-психический поток индивидуального сознания оказывается органичной формой бесконечно-текучей медиации, где ничто дискретное не принимается в качестве безусловной ценности и экзистенциально не природняется. Текучее я в текучем феноменологическом пространстве культуры не знает тягости и трагедии отчуждения и выброшенности в мир. В самом деле, если убежать из культуры нельзя, то остаётся сосредоточиться на самом процессе бега. При этом бег полгоризонтали интереснее, ибо он, в отличие от вертикальных трансцендирующих цепочек, бесконечен. Можно сказать, что сознание, с помощью иерархического вертикализма достигло условного потолка и, переориентировавшись, стало стелиться вдоль этого потолка, рисуя всевозможные фигуры на его поверхности.       В этом принципиальное отличие современной ситуации от всех предшествующих многочисленных «революционных сломов» в истории культуры, когда на смену одним иерархическим системам приходили другие, воспроизводя всё те же исходные архетипальные структуры в иной семантике. Не следует, в то же время забывать, что необходимым условием для осуществления этой горизонтально-текучей я-медиационной парадигмы является та самая предельная измельчённость и атомизация культурно-феноменологического материала, которая всегда даёт о себе знать в закатные эпохи. Только в этом новообразованном культурном синкрезисе с его «однородной плотностью» возможно лёгкое медиационное плавание и маневрирование, где ни на что не наталкивающееся сознание может себе позволить ничего не принимать всерьёз. Такое состояние по определению не может длиться не только вечно, но даже и относительно долго. Таким образом, мы подошли, наконец, к сфере прогнозов.

        Разговор о прогнозах, всегда трудный и неблагодарный, начинается с отслеживания тенденций. Одной из таких тенденций, универсальной практически для любой системы идей, выступает разветвление изначально единой доктрины на, так сказать, эзотерический и экзотерический круг. В отношении постмодернизма это разветвление уже давно обозначилось со всей определённостью. В эзотерический круг (то, что было названо выше первым эшелоном) входят высоколобые мыслители, знающие цену словам, идеям и мнениям. И, конечно же, им прекрасно известна мера условности любых постулатов и утверждений, включая, разумеется, и своих собственных. Сказать, что многочисленные неофиты и рыцари постмодернизма из экзотерического круга  в гораздо меньшей степени отягощены сомнениями, будет слишком мягко.   Этот экзотерический круг, как собственно всегда и бывает, захватывая всё более расширяющийся субъектный слой, становится, среди прочего, прибежищем снобов, тщеславных бездельников, умственных лентяев и просто образованных, но поверхностных людей, нуждающихся в идеологическом обосновании своей жизненной позиции. Разумеется, никакой вины постмодернизма как такового здесь нет. Проблема ответственности (или не-ответственности) отцов-основателей за тех, кто идёт за ними следом, стара как мир. Механизм делания из персон первого эшелона культовых фигур и приспособление их теорий под то, что тому или иному субкультур ному слою нужно в данный историческим момент всегда действовал и продолжает действовать безотказно. Что именно практически сделает культура из исходного корпуса постмодернистской теории, покажет ближайшее будущее. Пока что, по всему полю от искусства и эстетики до социологии и экономики взята на вооружение формула «всё годится»  -  американизм, экзотеризующий более тонкие и осторожные «высоколобые» формулы из первого эшелона, а имена отцов-основетелей – Барта, Фуко, Деррида, Делёза и других начертаны на знамёнах всех современных релятивистов, как теоретических, так и практических. Насколько далеко зайдёт на этот раз разрыв между «эшелонами» - неизвестно, но сегодня, во всяком случае, вполне можно говорить о том, что каждый из крупных теоретиков постмодернизма (в широком понимании) имеет своего двойника в виде культовой фигуры экзотерического круга, которая живёт своей самостоятельной жизнью. (Такое, впрочем, происходило всегда. Достаточно вспомнить «культовых двойников» Гегеля, Маркса, Ницше и многих, многих других.) А если теоретик занимался ещё и политикой… Но нет, не будем о грустном!