К проблеме системного кризиса современности

   

       Системный кризис, в который входит сегодня человечество, имеет множество аспектов. Рассмотреть их все, разумеется, не представляется возможным. Цель этого доклада – обозначить подходы к анализу некоторых из них, акцентируя при том значение ментально-исторических реконструкций. Необходимость такой реконструкции, диктуется, на наш взгляд, как масштабом, так и глубиной кризиса, т.е. теми обстоятельствами, которые связаны с его историческими предпосылками разного уровня.

Психологическое ощущение этой глубины, чреватой жестокими пароксизмами или, по меньшей мере, существенными изменениями в привычном жизненном укладе, вызывает футурофобию – безотчётную боязнь будущего, стремление бесконечно пребывать в вечно длящемся настоящем с его относительным комфортом и стабильностью. И это присуще не только уставшим от самих себя наиболее динамично развивающимся цивилизациям, но и к цивилизациям, находящимися на ближней периферии, например России. Боязнь будущего подогревается ещё и тревожным ожиданием обвала, деструкции, опрощения, глобальной расчистки. Тревога вполне обоснована. Обычно в кризисные эпохи культурно-цивилизационные системы легко жертвовали колоссальным материалом: вещами, текстами, знаниями и самими их носителями – людьми, вполне обходясь возникшими до современных информационных технологий, простейшими способами передачи опыта. Теперь же, когда память цифровых носителей информации почти безгранична, а технологии её распространения универсальны, состарившаяся система может позволить себе сбросить в небытие несравненно больше. Сознание пытается всячески обойти, заблокировать тему «сброса балласта»;  никому не хочется оказаться в положении лишнего. И как всегда в подобных случаях, сознание убеждает себя в том, что в истории есть или, по крайней мере, должна присутствовать мораль. Причём, в её современном понимании. «Человеческое, слишком человеческое…»

Вся человеческая история – путь удаления от естества, и большие ступени на этом пути отмечаются системными изменениями не только в культурном сознании, но и в психофизиологии. Современная искусственная среда воздействует уже на саму физиологию человека, что рано или поздно приведёт и уже приводит к системным изменениям и в ней. И это не может не вызывать смутной тревоги, подогревающей апокалипсические ожидания.

            Притом, что человеку свойственен хроноцентризм – преувеличение значения событий своей современности, нынешний духовно-экзистенциальный кризис действительно носит ряд совершенно уникальных признаков, свидетельствующих о том, что мир стоит на пороге фундаментальных изменений. Чтобы проанализировать эти признаки, необходимо обратиться к истокам проблемы, лежащим за пределами внешних и краткосрочных социокультурных и исторических конъюнктур. Факторы, определяющие  иерархическую структуру современного кризиса, понимаемого как в цивилизационном, так и в духовно-экзистенциальном аспектах, можно представить следующим образом.

Первый, самый глубинный из иерархических уровней, залегает глубоко за пределами феномена цивилизации. И это вполне понятно; конечные детерминанты любого феномена всегда заключены не в нём самом. Речь идёт об уровне имманентной психофизиологической эволюции человека и, в частности об исторической динамике изменения соотношения режимов межполушарной церебральной асимметрии (МФА). Тема эта в последние годы стала модной, и существует опасность её опошления и «опопсовывания». Но обойти её здесь нельзя. Как незримое подводное течение, изменение режимов МФА подспудно определяло конфигурацию ментальных конституций исторического субъекта и движение глубинных тектонических слоёв истории человечества и взаимодействия культур.

Устанавливать прямую зависимость национальных культур от лево- или правополушарного доминирования нельзя. Неучтение многослойных опосредующих историко-культурных факторов делает такие суждения недопустимо упрощёнными с привкусом вульгарности. Но сам факт обусловленности глобальных исторических процессов сменой модальностей смыслообразоваиня, проистекающих, в свою очередь, в значительной степени, под влиянием лево- или правополушарного доминирования, сомнению не подлежит. Неизбежно огрубляя и схематизируя, можно сказать, что начало человеческой истории отмечено унаследованным от природы правополушарным доминированием, а развитие линейно-дискурсивного и вербального мышления, приведшее, в конечном счёте, и к самому появлению феномена цивилизации, связано с пробуждением функциональной активности левого полушария. Причём сам этот процесс, связывающий психофизиологию и культуру сопровождался жестокими фрустрациями и попытками заблокировать изменения. Исходя из макродинамики изменений психофизиологических структур и ментальных конституций, человеческую историю можно разделить на следующие периоды.

            Ранний культурогенез – от олдувая до неолита – период становления и развития мифоритуальной системы на фоне безраздельного господства правополушарной гемисферы со слабым, но чрезвычайно болезненным включением левополушарной активности. Итог раннего культуролгенеза – формирование первого типа человека как культурно-историчкеского субъекта. Этот тип мы условно называем индивидом, но в обобщённо-психологическом понимании, а в более узком. Индивид – это не всякий человек вообще, а именно особый тип, исторически ранний и базовый для любого общества. Индивид – существо коллективное, не самоактивное, его мышление мифологично. Ментальность индивида  – устойчиво воспроизводящая в истории матрица, не эволюционирующая в своём структурно-конфигуративном качестве. Иное дело, что ментальность его исторического наследника в современности лишено архаической целостности: оно лоскутно, фрагментарно, эклектично, ибо включает в себя периферийные блоки более сложных и поздних систем.

            Эпоха ранних цивилизаций – взрывное развитие левополушарной когнитивности, приведшее к системному кризису и распаду мифоритуальной системы. Период I тыс. до н. э. по VIIв. – революционный переход в левополушарному доминированию, выразившемуся в смене мифоритуальной системы логоцентрической..[1] При этом фазы логоцентрического синтеза выстроились в, своего, рода дугу по принципы убывания компромисса с мифоритуальным синкрезисом и, соответственно, выраженностью левополушарного доминирования. Принцип логоцентризма нарастает по мере движения от одного, культурно-цивилизационного центра к центру. Прогрессия здесь такова: Индия – Китай. – Иран – Иудея – Греция. Далее христианская и исламская цивилизации, в которых принцип логоцентризма достигает зрелых форм  выражения.

            Соответственно формируется и новый тип доминирующей метальной конституции, основанной на левополушарном доминирования и её субъект-носитель – логоцентрик.  В отличие от индивижда, последний имеет уже двуслойную структуру ментальности, где архаический «индиивидский» уровень подавляется уровнем левополушарного доминирования с его выраженным пропозициональным дискурсом и вообще иным способом смыслообрназования, одн им из ключевых продуктов которого явилось мировоззрение, основанное на мироотречении и императивном стремлении к единению с духовным Абсолютом.  Исходя из этого, типологию цивилизаций осевого времени и последующего периода утверждения  и господства мировых религий можно выстроить по принципу качественных и качественных параметров компромисса нисходящей мифоритуальной и восходящей логоцентрической линий.

            Но левополушарная «экспансия» на этом не завершилась. Окончательный революционный скачок был совершён в Западной Европе в эпоху Ренессанса и Реформации. Это была Революция личности[2]. Личность – третий тип культурно-исторического субъекта – своего рода переходная форма от логоцентрика к тому типу, который в нашем дискурсе связывается с Новой естественностью  и которому пока нет названия. Исторически личность как наиболее самоактивный субъект с трёхслойной конфигурацией ментальности, возникает ещё в осевое время. Но  до лишь в Западной Европе формируется цивилизация личности, в которой логоцентрический принцип выходит на финишную прямую своей истории.

 В новоевропейской цивилизации принцип левополушарного доминирования достиг своего апогея. Но при этом, новый тип субъекта – личность – шаг за шагом «выламывалась» в своём имманентном развития из логоцентрических рамок. Если самая логоцентрическая из  возможных культурно-цивилизационных систем – исламская – так и продолжает оставаться таковой, то «неправильные» логоцентрики – западные европейцы совершили эволюционный прорыв в следующее качество. Вся необычайно динамичная история Европы Нового Времени – это путь последовательного исчерпания логоцентрических дискурсов и выхода за их пределы. Пиком господства цивилизации личности стали XVIIIXIX вв. Век ХХ, и особенно вторая его половина обнаружила исчерпанность рационалистического логоцентризма европейского типа и стоящих за ним левополушарных когнитивных стратегий, вернее кризис их безраздельного доминирования. Кризис этот охватил и западную философию, и науку, и искусство, и религию, и политику  и, в той или иной форме, все иные сферы культуры.

            Закономерным образом, конец ХХ – нач. XXIв. являет начало своеобразного «правополушарного реванша», который протекает в русле имманентных законов нейрофизиологической эволюции. Таким образом, самым глубинным  основанием системного кризиса современности выступает смена когнитивных доминант и, соответственно, доминирующих типов ментальности и самого исторического субъекта. Это значит, что под оболочкой цивилизационного кризиса кроется кризис антропологический.

            Культурно-антропологическая подоплёка определяет многообразные планы проявления второго уровня вовлечённой в кризис социокультурной реальности. Обобщая, здесь можно говорить о кризисе макрокультурной парадигмы логоцентризма, представленной на своей финишной прямой евро-атлантической цивилизацией или, иными словами, проектом Модернити. Здесь не обойтись без предельно краткого исторического экскурса.

Выходя из общей традиции средневекового логоцентрического монотеизма, и католическая Европа, и христианский Восток (прежде всего, православно-византийский его ареал), и мир ислама, имели единую общемировоззренческую основу. Заключалась она в наличии системообразующей бинарной конструкции, включающей в себя два взаимно противопоставленных космологических полюса с множеством изофункциональных семантических значений и их коррелятов (добро/зло, творец/творение, Бог/Дьявол, небесное/земное, должное/cущее и мн. др.). При этом снятие означенной оппозитарности на высочайшей ступени синтеза осуществлялось в логоцентирнческом духовном Абсолюте – своеобразном псевдониме самой культуры как соморазвивающейся системы, совершившей решающий отрыв от природных оснований, замкнувшейся на себе и заново, посредством монистического абсолютизма, сконструировавшей для человека образ утраченной в результате кризиса древней мифоритуальной системы всеобъемлющей тотальности.

Одним из важнейших аспектов этой дихотомии был дуализм пессимизма мироотречения и эсхатологического оптимизма. Между образом погрязшего во зле и грехе мира и образом эсхатологического рая  образовалось мощнейшее «силовое поле», приводящее в движение механизма культурогенеза и смыслообразования. Но культурная динамика, инициируемая этими причинами, оказалась направлена по-разному. В исламе оба полюса, в целом, остались на прежних местах и в ХХ в.; существенные трансформации обозначились лишь в последнее время. Поэтому, в глобальном культурно-мировоззренческом смысле мир ислама продолжает жить по средневековым часам и в режиме следования средневековым логоцентринческим ценностям. Восточное христианство постигла иная историческая участь. В постсредневековую эпоху полюс мироотречения остался на месте, в то время как полюс эсхатологии, претерпев серию последовательных  деструкций и семантических преобразований, разрушился. В ХХ в. «Лебединой песней» этой эсхатологической традиции выступила идеология коммунизма, распространившаяся далеко за пределы восточно-христианского ареала. В результате, историко-культурный процесс в нём, связанный после падения Византии, с Россией и затем с СССР, приобрёл сложные, противоречивые, своего рода «кентаврические» черты. С одной стороны, культурное сознание сохранило средневековую основу, с другой же, под влиянием Европы, впитало искус модернизации. Вследствие этого, произошёл «сбой исторических часов», вызвавший не только калейдоскопическое смешение восточных и западных культурных элементов, институтов и традиций, но и глубокий и, похоже, неизбывный общественный раскол (прежде всего, в российском, советском и постсоветском обществе). Что же касается католической Европы, то она пошла по пути глобального преобразования системы: трансформировались оба полюса. На протяжении всего средневековья между исходными полюсам средневекового космоса, в силу реализации заложенной в раннем христианстве потенции антропологического максимализма, развивалась третья, пограничная медиативная зона – зона антропная, связанная с собственно человеческим миром и его имманентными проявлениями. Постепенно антропная зона разрасталась за счёт территории макрополюсов: божественного и дьявольского (со всеми их коррелятами) и в конце концов к XV в. началась глобальная трансформация всей культурной системы. Ренессанс, оправдав человеческое тело, нанёс смертельный удар по мироотречению, а Реформация и Просвещение завершили процесс преобразования средневековой культурной системы в нечто совершенно инокачественное. Европейский Модерн не только полностью оправдал все проявления человеческой натуры, но и постепенно «перекачал» в человека все атрибуты божественного Абсолюта (как, впрочем, и противоположного полюса – дьявольского), подточив, тем самым, основы религиозной эсхатологии. В XIX в. нишу прежней христианской эсхатологии заняла мифологема социальной утопии и идеалов общественного блага.  Традиционная же религиозность заняла в новой конфигурации если не маргинальную, то, по крайней  мере, явно не системообрзующую роль. Отсюда и радикальное падение значения традиционного религиозного сознания и теологии в ХХ в. Причём для понимания культурной динамики ХХ в., следует не упускать из виду, что это «перекачивание», которое в эпоху раннего Нового времени протекало в режиме маятниковой смены мировоззренческих доминант от возвеличивания человека до его самоуничижения, к веку ХХ достигло в процессе ускорения чередования фаз полного взаимоналожения. В ХХ в., особенно во второй его половине, мировоззренческие доминанты, связанные с антропологическим максимализмом и минимализмом слились во взаимопогашении и перестали создавать продуктивные социокультурные противоречия. А со смертью традиционной метафизики, эта проблема вовсе потеряла фундаментальный смысл, спустившись до публицистическо-обывательского уровня.

Таким образом, присущие логоцентирческой парадигматике онтологизм, линейно-каузальные дискурсы, метафизика, презумпция истины, жёсткий дуализм в сочетании со стремлением к монизму, логицизм и проч., претерпев в проекте Модернити глубокую и необратимую эрозию, уступаю место постлогоцентирческому культурному сознанию, которое имеет смысл определить как Новую естесственность. Это принципиально новое качество культурного сознания и самого исторического субъекта. Этот тип ментальности перекликается «через голову» логоцентризма с мифоритуальным сознанием доосевой эпохи, хот, разумеется, повторяет его характеристики не напрямую, а на следующем витке развития. Это преимущественно правополушарный тип когнитивности, мыслящий целостно, симультанно, ситуативно.  Это четвёртый по историческому счёту после индивида, логоцентрика и личности тип культурного субъекта.

Отбрасывая миф новоевропейской философской антропологии об абстрактном равенстве всех людей, следует отметить, что характер системного кризиса определяется тем, что во всяком обществе (и в любой цивилизации) каждый из означенных субъектов живёт в своём историческом времени, в своей системе приоритетов и ценностей и реализует свои культурные программы. И никаких общих ценностей и цивилизационных стратегий у них не может быть в принципе. Наследники архаического индивида – носители обыденного сознания живут, как травинки в поле. В стихийном режиме обывая бытие, неугомонные логоцентрики средневекового типа испытывая зуд борьбы с Мировым Злом, взыскуют божественной истины, личности новоевропейского (Евро-атлантического) типа, даже не совершая интеллектуального самоубийства в форме постмодернизма, пребывает в глубокой депрессии. Носители «цифрового» сознания Новой естественности весело и эклектично играют с дискурсами цивилизаций.

Новая естественность – это качество культурного сознания, которое идёт на смену логоцентрическому. Это ментальность и культурные ориентации «людей Цифры», отмеченные всеохватным релятивизмом,  в том числе, и моральным, ситуативностью, прагматизмом, «расфокусированностью» ценностей и т.д.

А между тем напряжение растёт. Настрой пацифизма и «смягчения нравов», утвердившийся в послевоенном мире, стремительно выдыхается. И для выхода накопившейся агрессии уже недостаточно узких щелей локальных конфликтов.

Сумамативно описывая третий, внешний уровень факторов кризиса, можно перечислить следующие:

1.Общий кризис идентичности. Распад сложившихся в ХХв. цивилизационной идентичности сопровождается широкомасштабной архаизацией сознания и болезненных поисков новых идентичностей, связанных не столько этно-государственными, сколько  собственно цивилизационными ценностями – образ жизни, структура потребления и др.

2. Нежелание и неспособность господствующей евро-атлантической цивилизации к системным самоизменениям. Это вполне естественно: всякая культурная система заботится прежде всего не о макродинамике развития, а о собственном выживании и стабилизации.

3. Кризис самой парадигматики позднего логоцентрического сознания, дискурсы которого в принципе не способны осознать природу вызовов современности. В этой связи, требуется радикальный пересмотр по меньшей мере сложившихся стереотипов в сфере антропологии и социальной теории. Это не абстрактный вопрос. Робкая и не до конца отрефлексированная критика таких священных установлений сложившегося миропорядка как Всеобщая декларация прав человека, всеобщее избирательное право и нек др. уже преодолевать кое-где заслоны политкорректности.

Размышляя об истоках названных факторов, не обойтись без по-необходимости беглой исторической ретроспективы.

На протяжении ХХв. Западная цивилизация более или менее успешно отражала атаки порождённого её самой релятивизма. Присущий западному сознанию механизм отчуждения денотаций, позволял западной ментальности сравнительно безболезненно переосмыслять и конвертировать почти любые формы социокультурной деструкции в безопасные элементы системы. На внешнем плане, это выглядело как коммерциализация всего и вся, превращения протеста в концепт и товар, когда первичное его содержание посредством экзистенциального отчуждения денотации, превращается в свою выхолощенную противоположность. Так произошло, например, с протестной молодёжной субкультурой 60-70-х гг., так была «переварена» «революция белых воротничков», сексуальная революция и др.

Однако, «великодушно» провозгласив равенство и равноправие цивилизаций, она загнала себя в ловушку. Не будучи готовой понять и принять даже такую простую вещь, что мир как целое никогда не будет жить по её законам, Западная цивилизация, сохраняя в современном мире доминирующее положение, демонстрирует нарастающую неадекватность.

В конце ХХв, когда эпоха идеалов окончательно сменилась эпохой интересов, и господствующим мировоззрением стал релятивизм, крушение «общечеловеческих ценностей» (читай западных) – это вопрос времени. И времени недолгого: нож истории уже занесён над священными коровами либерального гуманизма: правами человека. всеобщим избирательным правом, системой социального обеспечеиня и т.п. И причины этого никак не объяснить краткосрочными политико-экономическими конъюнктурами.[3]

            Борясь за выживание. Западная цивилизация, которую историческая динамика выталкивает за пределы логоцентризма, т.е. за пределы её собственного системного качества, вынуждена всё более увеличивать разрыв между базовыми принципами и прагматикой, приверженности основополагающим ценностям и постмодернистским релятивизмом. Пока спасает инерция, но эрозия уже вплотную подступает к сердцевине системы, и проблему эту не решить простым затыканием ртом посредством мягкой инквизиции политкорректности или сворачиванием опасных научных направлений.[4]

            Подводя итог этому несколько сумбурному разговору и параметрах мирового системного кризиса, не уйти от неблагодарной темы прогнозов.

            Генеральный фронтир, подспудно определяющий характер пресловутого «столкновения цивилизаций» пройдёт (уже проходит!) между нисходящей линией логоцентризма и восходящей линией Новой естественности. При этом неизбежен раскол западной цивилизации на консервативную часть, до конца цепляющуюся за логоцентрические ценности (религиозные, социальные, политические и пр. и динамическую входящую в новое качество ментальности и, соответственно, в новый цивилизационный синтез. Второй и. в обозримом будущем, доминирующей компонентой этого синтеза выступает наиболее «продвинутая» часть дальневосточных  (включая Индию)[5] этносов. Похоже, «белый мавр» сделал своё историческое дело, и прошло время уступать место. При этом широкомасштабные деструкции, сброс и расчистка культурно-цивилизационного поля неизбежны. Новообразованной общности Новой естественности противостоит мир отступающего логоцентризма во главе с исламским фундаментализмом и его осознанными или стихийными союзниками, к каковым, по всей вероятности, относится и Россия. (Речь идёт не о единстве символов или текущих политических задач, но о глубинном родстве мировоззрения и структуре ценностей). Эта линия логикой развития мирового цивилизационного процесса обречена на поражение.

            Означенные фронтиры прочертят новые конфигурации цивилизационной идентичности, не отменяющие прежние, но перекрывающие их: образ жизни, структура потребления и главное, ментальная конституция будут объединять (и, соответственно, разъединять людей поверх этнических, религиозных и государственных идентичностей). А кризис всех имеющихся на сегодняшний день форм социального устройства. Включая представительную демократию, может привести, не исключено, что через фазу относительной анархии, к экспертократии, альтернативой которой может быть разве что всевластие интернациональной бюрократии.

            Впрочем, этот необязательных прогностический этюд не претендует на статус фатального пророчества. Это всего лишь возможность, которая вытекает из анализа тенденций. И пессимизм этого прогноза можно компенсировать убеждённостью в несбыточность любых прогнозов.

            Если не брать заведомо пессимистические катастрофические сценарии, то вариантов относительно благополучного выхода немного.  Первый связан с крушением системы либерально-гуманистических ценностей и установлением той или иной версии мондиалистской (в широком смысле) меритократии с резким социокульутрным расслоением и тотальной манипуляцией общественным сознанием. Второй выход, условно говоря, гуманистический. Вероятность его значительно более низка, но всё, же не ничтожна. Заключается выход в скачковом изменении ментальных характеристик и установок у значительно, или, хотя бы, заметной части населения планеты. Основой этих изменений может стать реакция ментальности на пресыщение и усталость от избыточности потребительской цивилизации, дурной бесконечности навязываемых ею стандартов и горизонтального растекания душевных сил по плоскости потребительских интересов. Как известно, противоположностям свойственно совпадать. Крайний предел духовного опустошения и десакрализации основ культуры может и должен вызвать «отмашку» в виде поиска новых ориентиров трансцендентного (сакрального). Эти новые ориентиры предположительно могут возникнуть на основе того, что сознание современного человека представляет собой не просто элемент социальной системы, отпадающий от последней в силу своей разрастающейся самости, а уже самостоятельную систему. Развитие социальности как системы отходит в фоновый режим и угасает. А на первый план выходит внутренняя ментально-культурная эволюция человека, как относительно автономной системы. В этом смысле, отношения человек – социальная система, в определённой мере, теряет свою актуальность и становятся рутинными. Но внутренняя согласованность ментальных подсистем человека, каждая из которых обладает своей особой культурно-смысловой конституцией, оказывается на острие фронта развития. В этом смысле, в особой акцентуации встаёт фроммовский вопрос: «быть или иметь?» В контексте переориентации вектора развития внутрь самого человека, режимы партиципации к благам цивилизации ослабевают. Зато актуальным становится установление таких партиципационных связей (режимов экзистенциального  приводнения), которые вписывают человека в коллективные структуры нового типа – структуры обеспечивающие гармоничную интеграцию людей-носителей нового типа ментальности. Интеграция эта отличается от  прежних формам социальности тем, что, во-первых, объединяет единицы, представляющие собой самодостаточные системы, и, во-вторых, новая интеграция носит более естественный и органичных характер, т.е. в некотором роде приостанавливает дальнейшее отпадение человека от своих естественных основ или, в каком-то смысле вновь к ним возвращается.

Разумеется, в таком кратком и грубом изложении, эти наброски напоминают очередную утопию на темы «духовного возрождения», от которых всех давно тошнит. Однако здесь речь идёт не о возрождении чего либо, имевшего место в прошлом, а о скачковом прорыве к новому качеству. Правда, контуры этого нового качества обычно не просматриваются из качества предшествующего, ведь в результате эволюционного скачка всегда рождается нечто совершенно неожиданное.

Собственно говоря, кризисы составляют неизменный фон человеческой истории. Бескризисное развитие – утопический идеал, подобный мифологеме вечной жизни. Структурные кризисы в своё время охватывают все стороны исторического бытия народов и все частные подсистемы культуры: религию, хозяйство, искусство, общественные отношения и др. Рисунок структурного кризиса всегда своеобразен и складывается как сложная амальгама самых разнообразных факторов. Столь же разнообразны и результаты разрешения структурных кризисов. Типология вариантов здесь простирается от лёгкой косметической коррекции до глубокой расчистки и сброса культурного материала и качественного преобразования охваченной кризисом сферы.

Системные кризисы неизменно обнаруживают себя в ситуациях глобальных межсистемных переходов в перспективе общеэволюционных процессов. Так эволюционный прорыв к антропогенезу не был результатом каких-то спонтанных или, тем боле, мистических или провиденциалистских причин, а явился единственно возможным выходом на общий системный кризис биосистемы. Грубо говоря, эволюция млекопитающих зашла в тупик ввиду неразрешимого противоречия между центробежными силами адаптации, радиации и экспансивного освоения экологических ниш, с одной стороны, и центростремительными устремлениями к сохранению, единства таксона. Когда внутрисистемный потенциал погашения такого рода противоречий исчерпывается, с необходимостью происходит эволюционный скачок и рождение нового системного качества.

И, разумеется, чем глобальнее межсистемные переходы, тем реже они случаются. Так, системные кризисы в истории гораздо более редки, чем структурные. Здесь к своему завершению приходят не частные подсистемы культуры, а вся система в целом. Хотя при этом фокус кризиса может проявлять себя в распылённом во времени и пространстве состоянии. К примеру, системный кризис мифоритуальной системы, разразившийся в конце III тыс. до н.э. и охвативший весь Классический Восток, растянулся едва ли не на тысячу лет, на протяжении которой имел несколько одновременно существующих эпицентров. Но главное – на смену древнему мифоритуальному миру пришла в ходе Осевой революции принципиально новая и притом глобальная макрокультурная система, основанная на совершенно иных принципах – логоцентрическая.

Кризис античной культурной системы (и цивилизации) по свои масштабам тоже соответствовал системному. Сопровождаемый Великим переселением народов, он подвёл черту под историческим путём грандиозной античной цивилизации и увёл с исторической арены античного человека, расчистив поле для утверждения монотеизма.

Но при всей масштабности этих кризисов, они, определяя дальнейших ход всей человеческой истории и косвенно отражаясь на судьбе всех народов, всё же не затрагивали сразу все общества непосредственно. В мире оставались локусы и ареалы (Китай, Мезоамерика, т.н. чёрная Африка и др.), где жизнь шла своим чередом: в своих особых темпомирах и по своей собственной исторической колее. Это и неудивительно: ведь никакого глобального культурно-цивилизационного сообщества в те времена не было и быть не могло. Впрочем, в определённом смысле, нет его и сейчас.

Что же мешает адекватному осознанию действиетльного положения дел? Прежде всего, это «призрак экномизма» – экстраполяция ментальных и ценностных установок новоевропейского «экономического человека» на всё пространство истории. Социальная психология усреднённого носителя культурного сознания эпохи вхождения рационалистического новоевропейского интеллекта в стадию самонадеянной зрелости, пиком которой был XIXв., постулировалась в качестве всеобщего эталона, точки отсчёта и законодательной формулы развития, вменяемой всем эпохам и народам. Причём, многие авторы, даже признавая хотя бы на словах и «в ряде случаев» приоритет не-экономических факторов в культуре, не делают из этого признания никаких методологических выводов и уклоняются от использования последних в конкретном анализе, продолжая исходить из того, что человек во все времена руководствуется прежде всего соображениями экономической целесообразности. Святая убеждённость в том, что движущей силой человеческих побуждений, основой жизни и локомотивом истории является универсальное стремление бесконечно улучшать материальные условия существования, просочилась в подсознание и осела в нём в виде незыблемой аксиомы. При этом формально признавая наличие «обратного влияния» внеутилитарных факторов на пресловутый «базис» (не более того!), экономисты-утилитаристы никогда не готовы пересматривать свою базисно-надстроечную модель по-существу. И дело здесь не в одних лишь «призраках Маркса» по Ж. Деррида: современный технократический экономизм нередко весьма далеко отстоит от сколь угодно широко понимаемого марксизма.

Устойчивость панэкономических иллюзий можно объяснить тем, что соответствующее мировоззрение сформировалось в эпоху культурно-исторического «импринтинга» новоевропейского человека и его «экономической» цивилизации и потому, став формой его культурной идентичности, въелось в подсознание особенно глубоко. Это объяснение, но не оправдание.

             Утилитаристский (панэкономический)    подход базируется на следующих заблуждениях. Первое: разделение культуры на материальную и духовную, что может, да и то с большими оговорками, быть применено лишь к высоко специализированным и дифференцированным обществам индустриальной и постиндустриальной эпохи. В отношении ВСЕХ иных культур – это грубейшая модернизация. Да и вообще, сама эта дихотомия искусственна, надуманна и эвристически бесплодна, ибо совершая насилие над природой вещей, принудительно разъединяет их на никогда не существующие порознь модусы.

Второе заблуждение вытекает из первого и добавляет к искусственно разъятой картине культуры идею ложной, как уже говорилось, субординации в виде «призрака базиса и надстройки»,[6] т.е. исходит из априорной убеждённости в универсальном доминировании утилитарных потребностей и ценностей над всеми прочими. А ведь совершенно очевидно, что в доиндустриальные эпохи, и особенно в эпоху первобытности и древности, утилитарный аспект был явно побочной  линией мифоритуальных практик (т.е. их эпифеноменом) и лишь постепенно стал выделяться и вести в истории свою «тему». Причём, даже в случае, когда авторы, убеждаясь в очевидной нелепости таких представлений, на словах от них отказываются, в конкретном анализе всё равно полубессознательно продолжают интерпретировать культурную реальность именно в этой искажённой оптике. Выходит, что вся социокультурная реальность выводится из утилитарно-хозяйственных практик, а последние, будучи последний уровнем глубины анализа, возн6икают как нечто самопричинное, и выводятся сами из себя. Точнее, универсальной предпосылкой здесь служит абстрактно понимаемый принцип «возрастания потребностей», «работающий» в качестве этакого perpetuum mobile, бесконечно генерирующего социальные и хозяйственно-технологические инновации.

Однако, история культуры – это не история, в первую очередь, хозяйственно-экономической или производственно-технологической деятельности. Такая деятельность, входя в набор практик, связанных (для самой культуры!) с программами структурирования, настроек и стабилизации  социальных отношений, во внутренней иерархии культурной системы занимает довольно скромное место. Хозяйственно-экономические практики, хотя и будучи связаны с базовыми программами жизнеобеспечения, никогда, тем не менее, не были системообразующим фактором образования культурных систем и главным двигателем культурно-исторической динамики. (Так их можно трактовать, как уже говорилось, разве что применительно к современной постиндустриальной эпохе, да и то с большими оговорками). Не случайно именно сложность хозяйственно-экономической и технологической сферы всегда оказывается первой жертвой деструкции и распада в переломные и кризисные эпохи. Т.е. именно ею культура жертвует наиболее легко и безболезненно для своих системных оснований. Одним словом, по моему глубокому убеждению, ни хозяйственно-экономические, ин технологические, ни социально-политические факторы сами по себе не являются для культурных общностей системообразующими. Таковыми являются типы ментальных конституций людей и внутренняя конфигурация самой системы, её структурный паттерн.

Из «призрака экономизма» вытекает из ещё одно заблуждение, искажающая аберрация, основанная на модернизаторской психологизации; усреднённый психологический тип новоевропейской буржуазной личности экстраполируется как в синхронном, так и в диахронном направлениях. Мировоззрение и ценности человека либеральной евро-атлантической цивилизации приписывается и людям прошлых эпох, и представителям современных незападных обществ. Отсюда и фиктивный закон возрастания потребностей, и вменяемое всем без исключения стремление к трансгрессии (термин Ю. Козелецкого) –  «преодолении границ», «выхода за пределы» и т.п. Отсюда же технократизм, сеющий убеждённость в том, что для технологического прогресса не существует никаких, в том числе, и ментально-культурных препятствий, ибо никаких более важных целей, чем бесконечное улучшение материальных условий существования, у человека, как известно, быть не может.

Позиция, согласно которой «духовная» культура является вторичной и производной от культуры материальной, продолжает доминировать, даже если отвергается на словах.[7] Во всяком случае, целостной концепции, интерпретирующей историю культуры не в ложной системе координат «базиса и надстройки» (или аналогичных немарксистских терминах), пока не существует.

В связи с этим, возникают и немалые проблемы в адекватном понимании кризисных явлений: как в массовом, так и в части научного сознания, они видятся, прежде всего в социально-экономическом  измерении. При этом экономические показатели как правило оцениваются как некие абсолютные величины, вне общего культурного историко-контекста, а главное, вне контекста аксиологических представлений соответствующего социального субъекта. Потому причины кризисов и упадков тех или иных цивилизаций, первым делом, ищут в области экономики, производства и технологий. И немало удивляются, обнаруживая, что кризисы, упадок и разрушение нередко настигают общества в эпохи их экономико-технологического и военного расцвета.

Даже если повернуть разговор в плоскость простых и поверхностных социально-экономических измерений, то и здесь становится очевидным, что для оценки жизнеспособности системы важны не стандарты жизни как таковые, в их абсолютном экономическом выражении, а дистанция между социальными ожиданиями и реальностью. И это относится не только к сфере экономических стандартов потребления. Системный кризис, помимо всего прочего, – это не ситуация, когда социальная реальность не соответствует сложившимся ожиданиям и сложившимся стандартам потребления. Это ситуация, когда реальность не соответствует неотрефлексированным внеэкономическим ожиданиям критически большой массы людей.

Иными словами, если  внешние параметры современного системного  кризиса охватывают широчайший спектр социально-культурных, демографических, цивилизационных и иных факторов, то его внутренние параметры раскрываются в теоретико-культурном и цивилизационном анализе.

Приступая к такому анализу, следует помнить, что человек существует в двух измерениях: «микро» и «макро» ­– в собственно человеческом мире и мире больших культурно-исторических процессов. Первый мир – это «человеческое, слишком человеческое», по Ницше, или «жизненный мир» в терминах современной социальной философии. Второй – мир социокультурных структур, институтов и отношений, смысл и законы жизни которых раскрываются в долгом историческом времени. Этот «внешний» мир для человека всегда предстаёт по меньшей мере наполовину отчуждённым, и природа его недружелюбна и загадочна.

Средний человек, как правило, не любит конфликтов и перемен и, не понимая, как устроен мир за пределами его социально-бытового кругозора, полагает, что законы и правила своего «малого бытия» могут и должны быть перенесены и на макроуровни. Хотя упорные попытки навязать истории трижды условные моральные нормы и вообще подходить к ней с этическими мерками – заблуждение, свойственное не только обыденному сознанию. И это несмотря на то, что опыт истории бесчисленное множество раз нагляднейшим образом доказывал абсурдность таких подходов. Но сколько бы опыт ни вторил, что модели межчеловеческих отношений никак не могут быть экстраполированы на большие культурно-исторические процессы, морализаторский взгляд на историческое бытие продолжает искажать действительное положение дел: миф по-прежнему господствует над опытом. За такие экстраполяции всегда приходится платить. Иногда очень дорого. И не одними только ритуальными плачами о смерти бога и возгласами «куда он смотрел?!» Законы большого системного мира действуют принципиально по-иному, чем законы малого, а их  граница, пролегая между миром человека и миром культуры, указывает на диалектическую ситуацию двойной субъектности: устремляясь к разным целям, субъектность человека и субъектность культуры взаимно обуславливают друг друга и полемизируют меж собой в своём историческом генезисе. Когда же выясняется, что законы макроуровня, т.е. законы жизни и смерти культурных систем совершенно не соотносятся с человеческим (слишком человеческим!) измерением, «мыслящему тростнику» только и остаётся, что роптать или от обиды объявлять эти законы несуществующими, находя «утешение» в различных версиях фатализма. Впрочем, постмодернизм  предложил свой выход – «весёлый апокалипсис» с лихой чечёткой на гробах любых традиций и ценностей. Какую альтернативу несёт с собой наступающая эпоха пост-постмодернизма? Возможна ли реактуализация Модерна, его «вторая редакция»? Какие формы может принять кульутрно-цивилизационный синтез евро-атлентической и дальневосточной цивилизаций? Возможна ли историческая трансформация мира ислама? Как построить аналитический дискурс на основе стратификации исторических субъектов по принципу различий в ментальной конституции? Эти и многие другие вопросы  должны найти отражение в аналитических разработках нового экспертного клуба



[1] Соотнесение этой концепции, которая в терминах автора называется Дуалистической революцией с ковариантной историософской теорией осевого времени К.Ясперса – отдельная и обширная тема.

[2] Термин личность, как и индивид здесь употребляется в боле узком смысле, чем обычно.

 

[3] Фундаментальность причин наблюдаемой ещё с 1920-х гг. депопуляции белой расы и несводимость её к одним лишь внешним историческим факторам,  подтверждается ещё и тем, что она протекает в Европе и в России поверх существеннейших цивилизационных различий и имеет, казалось бы, совершенно разные  внешние объяснения.

[4] Примером может служить сворачивание некоторых направлений психологии и культурологии, выявляющих ментальное разнообразие культурно-антропологических типов внутри общества. Такого рода исследования намечались, к примеру, в 1960-х г. в США.

[5]  Дальневосточные народы по своей ментальной конституции органически более близкие с древнему синкрезису и потому более восприимчивые к постлогоцентрческим правополушарным формам когнитивности.

 

[6]  Эта квазинаучная утилитаристская мифологема давно бытует вне прямой связи с одиозной марксистской лексикой.

[7] Западная наука, особенно, французская, уходит от этой установки  достаточно решительно. Однако инерция  этой надуманной дихотомии то и дело даёт о себе знать.