МЕЖДУ ПРИРОДОЙ И КУЛЬТУРОЙ

Чем лучше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки.

Конфуций

Все испорченное на этом свете испорчено на достаточном основании.

Г. В. Ф. Гегель

2.1.   БОЛЬНОЕ ЖИВОТНОЕ

Не погружаясь подробно в сложную и деликатную тему антропогенеза как такового, обратимся к некоторым обстоятельствам межсистемного перехода от биосистемы к культуре и проанализируем, каким образом эти обстоятельства мо­гут раскрыть изложенные в гл. 1 общие механизмы и принципы переходных про­цессов.

Переход этот, в лучших традициях механистической дихотомичности, тради­ционно представляют как преодоление некоего рубежа, по одну сторону которого располагается природа, по другую - культура. И хотя игнорировать размытость этого рубежа уже давно невозможно (ведь даже возникновение языка и знаковой деятельности не имеет согласованной датировки), полубессознательно стремятся непременно его обнаружить и прочертить с максимальной ясностью. И это при том, что рассматриваемый переход занял у предков человека отрезок времени столь протяженный, что возникают сомнения: позволительно ли вообще говорить о рубеже, а не о самостоятельном эволюционном состоянии? Между тем для обо­значения того, кто уже не животное, но еще и не человек, пока имеется только зоологический термин - гоминиды[1].

Разговор о проявлении макроэволюционных закономерностей в антропогене­зе и культурогенезе хотелось бы начать с хлесткого высказывания Ницше о том, что человек - это животное с испорченными инстинктами («не установившееся животное»). Эта мысль, давшая основание представлять человека то «голой обе­зьяной» (Д. Моррис), то «ошибкой эволюции» (А. Кестлер)[2], заложила основу концепции «патологичности» человеческого сознания как такового[3] и его коррек­тировки в процессе исторического развития[4]. Если отбросить некоторое кокетство и игру в самоуничижение, это определение точно улавливает одну из важнейших закономерностей эволюционного процесса: находящиеся в процессе становления формы нового системного уровня «с точки зрения» режимов материнской систе­мы всегда в той или иной мере патологичны[5]. Не случайно еще Р. Вирхов усматри­вал патологические типы в переходных формах животных, а Э. Геккель распро­странил понятие патологии на все изменения органических форм вообще.

Стало быть, метафора культуры как болезни вполне эвристична[6]. Но если культура - болезнь, то весьма своеобразная. Излечивается она не возвратом к ис­ходному «здоровому», т. е. животному состоянию, а исключительно посредством усугубления самой болезни - превращения патологии в норму. Следовательно, мы имеем дело не с деструктивным процессом, а с межсистемным переходом, пик которого приходится на промежуточное, «бескачественное» состояние. Вообще- то слово «болезнь», даже с такими оговорками, не совсем точно передает суть яв­ления: между дисфункциями и системными трансформациями, вызванными теми или иными внешними причинами в ходе вертикального эволюционного перехода, существует коренное различие. Поэтому для обозначения режима такого перехода следовало бы ввести специальный термин, но за неимением такового я ограничусь пока полуметафорическим выражением эволюционная болезнь.

Очевидная однонаправленность антропогенетического процесса свидетель­ствует о том, что причину болезни следует искать не в частных экологических обстоятельствах и тем более не в каких-либо стохастических факторах или слу­чайных мутациях, хотя роль последних нельзя недооценивать[7]. Вертикальный характер перехода между био- и антропосистемой задается тем, что ГЭВ, как уже говорилось, постоянно ищут в биоценозах «слабые точки»: такие живые формы и такие условия, которые могут совершить прорыв на следующий уровень си­стемной конфигурации[8]. Этим, очевидно, объясняются необычайно высокие, но не вполне востребованные когнитивные способности у разных видов животных: дельфинов, осьминогов, крыс и даже насекомых (пчелы и муравьи, как выясни­лось, способны производить простейшие арифметические действия), не говоря уже о человекообразных обезьянах. Это не просто «черновики» и «наброски» эволюции - это, по сути, драматическое столкновение ГЭВ со стабилизирующи­ми силами системы. Сопротивляясь давлению ГЭВ, система держит удар, накреп­ко привязывая каждый вид к своей «ячейке», специализируя морфологию орга­низма и вписывая его в иерархию трофических цепей. Однажды «заточенная» под экологическую ячейку, видовая форма может модифицироваться только в диапа­зоне изменений самой этой ячейки и в границах, заданных видовым генетическим кодом. Потому даже самые поразительные прорывы в когнитивных возможностях животных остаются «спящими изобретениями», вытесненными на периферию системы и не приводят к «выпадению» из заданных биосистемой экологических кластеров. Какой бы разгон ни брали ГЭВ в своем горизонтальном внутрисистем­ном движении, какой бы задел избыточных потенций ни образовывался на пери­ферии системы, их вертикальные эволюционные устремления неизменно упира­ются в морфофизиологические границы вида, структуру его генетического кода и конфигурацию экологической ниши.

В конце концов в бесконечно разворачивающемся разнообразии живых форм ГЭВ находят того, кого оказывается возможным «вытолкнуть» из природы на следующий эволюционный уровень. Арсенал средств для такого выталкивания у ГЭВ достаточно широк - от климатических, геохимических и радиационных фак­торов до формирования и фокусировки в точке прорыва обстоятельств собствен­но морфоэволюционных.

Эволюционное значение этих факторов рассматривалось разными авторами[9]. Однако стремясь во что бы это ни стало связать гоминизацию исключительно с адаптациогенезом, большинство из них вынуждено либо прибегать к натяжкам, либо мистифицировать движущую силу эволюции. Есть, впрочем, исключения. Так, Г. Н. Матюшин не считает бипедализм, редукцию клыков и увеличение мозга у австралопитеков адаптационными изменениями. Их происхождение он связывает

10

с мутациями, вызванными повышенным уровнем радиации[10] и не увязывает «укло­нение» от вектора адапциогенеза с факторами гоминизации. Все опять сводится к какому-то одному или по меньшей мере главному внешнему обстоятельству, за­кономерность которого остается непроясненной.

Однако для того, чтобы вертикальный прорыв состоялся, факторы эти надо было особым образом «срежиссировать», собрать, сфокусировать в нескольких точках потенциального осуществления. Самой общей движущей силой фокуси­ровки выступает достигнутое к эпохе начала антропогенеза общее исчерпание эволюционного потенциала млекопитающих в рамках их общей морфофизиоло­гической конфигурации. Здесь, как уже не раз бывало в эволюции биосистемы, тенденция к генерализации и независимости от среды вступила в «полемику» с адаптационным и экспансионистскими принципами дробления таксона. Когда потенциал паллиаций оказывается в конце концов исчерпанным, это противоре­чие приводит к эволюционному тупику и вертикальному скачку на новый систем­ный уровень, где оно транслируется в новую системную конфигурацию. В такой эволюционный тупик и зашло развитие млекопитающих.

Церебрализация млекопитающих и усиление автоморфной линии развития обу­словили их максимальную (по сравнению с эволюционными предшественниками) независимость от среды. Благодаря этому, а также целому ряду морфофизиологиче­ских признаков (высокое развитие ЦНС, волосяной покров, теплокровность, вну­триутробное развитие, выкармливание молоком и др.), они закономерно образовали наиболее сложную и совершенную подсистемную конфигурацию в природе. Одна­ко горизонтальная эволюционная «парадигма» поставила их перед необходимостью дробления и специализации форм в ущерб универсализму и интеграции, что и вы­звало ситуацию очередного эволюционного тупика, выходом из которого явился антропогенез.

Само по себе это обстоятельство в эволюционных сценариях еще ничего кон­кретно не определяет, но твердо гарантирует, что, при благоприятных обстоятель­ствах вертикальный прорыв в каком-либо месте непременно произойдет. Не более того, но и не менее. Не случайно процесс гоминизации шел одновременно в Аф­рике и в Азии[11]. Но африканский вариант опередил азиатский, и тот остановился. Произошло это в немалой степени потому, что именно в рифтовой зоне Восточ­ной Африки необходимые факторы сфокусировались в максимальной полноте. Факторы эти хорошо описаны в соответствующей литературе, и я не буду на них останавливаться. Только замечу, что такой взгляд на эволюцию больше согласует­ся с экосистемной теорией[12], чем с теми или иными концепциями происхождения отдельных видов.

Вернемся к тому, что с природной, если можно так выразиться, точки зрения, процесс антропогенеза, был тяжелейшей патологии.

Косвенным подтверждением идеи разбалансированности природных психиче­ских настроек на начальных этапах формирования человеческого сознания являет­ся спонтанность, произвольность присоединительной связи (сополагания) смыслов и ассоциирования в детской психике[13]. Сопоставления (разумеется, корректные) между онтогенезом индивидуума и филогенезом человечества считаются вполне до­пустимыми и не требующими специальных обоснований. Если некоторое время на­зад такие сопоставления, ввиду отсутствия общепринятых научных доказательств, считались чем-то несерьезным и даже неприличным, то теперь, похоже, пришло по­нимание того, что если очевидность не удается научно обосновать, ее просто следует принять как аксиому.

Если, развивая метафору болезни, попытаться поставить ей диагноз, то его, очевидно, можно определить как аритмию (не в медицинском, конечно, смысле) и связанные с ней осложнения. Всякий вертикальный эволюционный прорыв на­чинается с частичной эрозии структур материнской системы и прежде всего рит­мических регуляций. Космо- и биоритмические регулятивы - незримая основа стабильного существования всех форм, структур и процессов в системе. Сбои и нарушения в регулятивных воздействиях природных ритмов на организм, отра­зившиеся как на физиологии, так и на психических структурах, вытолкнули пред­ков человека из системно замкнутого континуума природы и поставили перед необходимостью глубоких системных трансформаций[14]. На выпадение из биоце­ноза предки человека (в том числе и весьма дальние) были «обречены» уже по­тому, что природа «легкомысленно» не снабдила их «заточенными под среду» специализированными органами с «намертво» закрепленными за ними функция­ми и тем самым обрекла на своего рода «отрицательный универсализм» беска- чественности. Проще говоря, конфигурацию организма плохо подогнала к соот­ветствующей ячейке биоценоза. Поневоле став эврибионтами (универсальными животными), предки человека нашли ответный ход: раз природа не дает им воз­можности подстроиться под себя, пусть сама подстраивается под становящегося человека и создаваемую им надприродную среду - культуру!

Неспециализированность предков человека выражалась не только в морфофи- зиологии, но и в психике. Невыраженность доминирующей поведенческой стра­тегии вкупе с унаследованной от приматов подражательностью позволила гоми- нидам развить в себе способности к сочетанию и комбинированию поведенческих паттернов, присущих разным животным: хищникам, грызунам и некоторым дру­гим. Благодаря этому потомки homo ergaster не только освоили охотничий образ жизни, но и в конечном счете заняли высшую позицию «поверх ниш» в иерархии трофических цепей. Результатом этой поведенческой неспециализированности стала ролевая пластичность поведения человека в позднейших социокультурных сценариях.

Однако прежде надо было выбраться из эволюционного тупика, в который природа загнала ранних гоминид: снижение уровня мутабильности и общее за­медление темпов эволюционных реакций (об этом ниже) вызвали сильнейшие «аритмические сбои» не на каком-то одном, а сразу на нескольких уровнях ритми­ческого включения в космобиосистему. Именно выпадением из витальных ритмов можно объяснить такие явления как чередование биологической экспансии с изо­лированным («локально-реликтовым») проживанием групп гоминид, ослабление популяционноцентрического инстинкта и многие другие коллизии их эволюци­онной линии, оторвавшейся от общего горизонтального «мейнстрима».

Поэтому начало антропогенеза связано с мучительной и болезненной выра­боткой новых ритмических структур, регулирующих жизненные процессы - уже не совпадающих с природными, но по возможности максимально к ним прибли- женных[15]. Вряд ли к понятию ритма применимо слово «дробление». Но именно в этом направлении шло и продолжает идти изменение ритмических структур не только в антропогенезе, но и на протяжении всей истории Культуры. Прежние рит­мические структуры не исчезают, но действие их постепенно ослабляется, и они превращаются во внешний контур, внутри которого «укладываются» и «упаковы­ваются» ритмические новообразования, дробящие временной, а также синкрети­чески слитный с ним, особенно на ранних стадиях культуры, пространственный континуум на все более мелкие единицы. Иными словами, условием развития все более специализированных культурных практик становится формирование соот­ветствующих ритмических структур на психосоматическом уровне. Здесь, впро­чем, трудно сказать, что причина, а что - следствие. Уместно скорее вести речь опять же о когеренции.

Не трудно заметить, что резкие изменения ритмических оснований жизненно важных процессов неизменно приводят к психологической фрустрации и вызы­вают социальную напряженность[16].

В апогее «эволюционной болезни» старые, чисто природные ритмы макси­мально ослаблены и дестабилизированы, а новые, культурные еще не сформиро­вались. Тогда находящемуся в межумочном эволюционном состоянии существу - уже не животному, но еще и не человеку - приходится испытывать на себе все многочисленные аритмические осложнения, вызванные межсистемным перехо­дом. Обобщая антропогенетические данные, можно предположить, что пик беска- чественности (своего рода точка равновесия) приходится на эпоху homo habilis - 2,4(2,6)-1,7 млн лет назад.

Возможно, именно с достижением этой стадии связаны и те морфофизиологи­ческие изменения, которые в контексте общеэволюционного процесса предстают как прогрессивные, но для того времени скорее выступали как патология. Речь идет о «гигантском шаге к новому уровню организации»[17] - увеличению абсолют­ного и относительного размеров мозга; заметному расширению теменной обла­сти; появлению сети мозговых борозд, напоминающей человеческую; развитию выпуклостей в зонах полей Брока и Вернике. При этом общая анатомия хаби- лиса, обладая рядом рецессивных, если не регрессивных свойств, приближается к анатомии австралопитеков. Разнонаправленность тенденций на критическом ее уровне вызвала сильнейший кризис адаптации и, как следствие, стихийный поиск особых форм компенсирующей самонастройки витальных режимов, прежде всего психических. А результатом этих поисков стал запечатленный в первых артефак­тах выход в режим прото-смыслообразования и, соответственно, протокультур- ных практик, т. е. первые зримые шаги на пути к культуре.

В теме «больного животного» выделяются два пункта: сама концепция патоло­гичности, «сумеречности» древнего мышления (Дж. Пфайфер) и идея замещения «испорченных инстинктов» культурными программами. Первый пункт в значи­тельной мере продиктован хроноцентрическим субъективизмом: современное со­стояние сознания автоматически берется за эталон и критерий нормативности. А то, что предки человека лишь благодаря этой «патологичности» и смогли дожить до современного состояния, как правило, не учитывается[18]. Ведь помимо дальнего вертикального прицела в этих болезненных изменениях должен был содержаться адекватный ответ на конкретный вызов среды, пусть даже и простимулированный внутренним напряжением системы. Причем ответ не только адекватный, но и до­статочно эффективный.

Вообще любое пройденное и снятое эволюцией качество аберративно воспри­нимается как патология. Например, хорошо известно, что описываемые совре­менной психиатрией девиации еще для средневекового человека были нормой[19]. Поэтому разговор об относительности критериев патологичности - отдельная тема, которая здесь не столь важна. На фоне современных антропогенетических исследований, не оставляющих никаких сомнений в направленном[20] характере эволюции человека (начиная с самых ранних ее этапов), слишком серьезное, не­метафорическое отношение к концепции патологичности представляется скорее философией настроения - плодом невротического самоуничижения. Причины этой философии следует искать гораздо ближе, чем в глубинах предыстории. Однако если видеть в этой самой патологичности не долгосрочные клинические отклонения (психоневрологической системы гоминидов), а нарушение или даже частичное разрушение генетических инстинктивных и условно-рефлекторных программ[21], то этот пункт приобретает действительно исключительно важное, если не ключевое значение.

Второй пункт - замещение инстинктивно-рефлекторной «правильности» жи­вотного поведения самоорганизующейся системой культурных программ[22]. Эта идея, обычно находясь где-то на периферии других исследовательских направле­ний, не получила, как ни странно, достаточного развития. А между тем именно режим отмеченного замещения и есть, как представляется, корневой мотив куль­турной эволюции. Тема эта в данном исследовании будет варьироваться в самых разных регистрах и прежде всего - в контексте проблемы конвертации биопро­грамм в культурные практики (см. гл. 4). Не ставя задачи углубленно рассмотреть «натуралистические» эволюционные факторы антропогенеза, а главное, не подни­мая сакраментального вопроса об их объяснительной достаточности, ограничусь лишь беглым очерком основной темы - формирование условий эпигенетического надстраивания культуры над биосистемой в ходе вертикального межсистемного перехода.

Отмечая эпигенетический характер этого надстраивания, важно акцентиро­вать внимание на сохранении в глубинных слоях культурной и докультурной памяти нескольких уровней биологических по генезису наборов программ, обра­зующих невидимый фундамент многослойной структуры человеческой менталь­ности. Культурные программы не просто надстраиваются над природными, остав­ляя их «где-то внизу». Последние просвечивают сквозь многослойные социо­культурные опосредования, исподволь организуя не только пресловутый уровень первичных потребностей, но и те стороны жизни, которые традиционно считались территорией культуры (например, древняя реактивность лимбической системы - главным образом через канал связи с правым полушарием - прорастает в культур­ных поведенческих формах и проявляется в разных формах агрессии). Но будучи по генезису биологическими, эти базовые программы, реализуясь в социальном контексте, продуцируют уже принципиально иное, не-природное содержание[23]. Этот сложнейший процесс требует более тонких, чем формальная логика, методов объяснения[24], и еще не раз станет темой обсуждения.

Игнорирование сложности в этом вопросе часто приводит к плоским редук­ционистским выводам, превращающим серьезные и подчас чрезвычайно интерес­ные научные наблюдения в легковесную публицистику. Так, поведение животных истолковывается в понятиях поведения человеческого; внешнее сходство при­нимается за тождество или близкую типологическую аналогию, а затем «обрат­ным ходом» вменяется людям. Конечно, «археология» культурных форм само­надеянному антропоцентрическому сознанию преподнесла немало неприятных сюрпризов, обнажив биологическую подоплеку того, что традиционно считалось привилегией человека. Тем самым она дала сильные козыри в руки радикальных биологизаторов, которые со сладострастием принялись развенчивать претензии человека на исключительность. Однако, как ни наивен самонадеянный антропо- и культуроцентризм, и сколь ни закономерна расплата за него, биологизаторская крайность, едва ли не полностью отрицающая различия человека и животного, ни­чуть не более симпатична. И не более убедительна. Вообще вопрос о том, что есть человек: венец творения или больное животное, давно превратился из научного в идеологический. Научная или квазинаучная аргументация, как и построения догматического богословия, лишь внешне оформляет предзаданные мировоззрен­ческие установки. Что лишний раз подтверждает ехидную сентенцию: научно­философская рационализация - это лишь подпорки для глубинных и априорных интуиций (см. гл. 1). В этом смысле спор биологизаторов и культуроцентристов в действительности демонстрирует маятниковую смену доминант антропологиче­ского минимализма и максимализма, притом не только в сознании, но и в подсо­знании, т. е. на уровне глубинных и слабо отрефлектированных моделей идентич­ности. Да и само противопоставление природного и культурного (социального) в духе унылой и отчаянно устаревшей антиномичности по принципу tertium non datum более напоминает идеологическую, нежели научно-философскую концеп­цию. А срединная позиция, позиционирующая себя как биосоциальная, часто предстает не диалектической, а эклектической, ибо так и не дает ответа на вопрос, каковы режимы и механизмы трансформации (или, говоря языком диалектиче­ской логики, снятия) природных программ в социокультурные.

Ощутимый удар по позициям культуроцентристов был нанесен современны­ми этологическими исследованиями, доказавшими способность животных к зна­ковой деятельности[25]. Удар этот оказался не только чувствительным, но и край­не болезненным ввиду того, что именно знаковая деятельность служила главным сакраментальным бастионом, отделяющим территорию культуры от царства при­роды. Ведь и популярная по сей день символическая теории Кассирера, и семио­тические концепции культурогенеза (в основе своей, как правило, восходящие к широко понимаемому кассирерианству), внесли, казалось бы, «окончательную» ясность в вопрос - провели между этими мирами жирную черту. Однако сколь ни велико желание сохранить взгляд на человека как на «символическое животное», огромен массив данных, подрывающих эти представления. Отмахнуться от него, списав все на субъективность или лукавство интерпретаторов, уже невозможно.

Собственно, оценка мысленных процессов и понимание намерений партнеров (так называемая «теория ума» - theory of mind[26]) как предпосылка знакового по­ведения и показатель языковых способностей присуща всем человекообразным обезьянам (что, впрочем, признается не всеми исследователями), является эво­люционным признаком общего предка орангутанга, шимпанзе и человека и имеет возраст около 16 млн лет[27]. А накопленные в последнее время данные о поведении шимпанзе и некоторых других обезьян[28] «существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски преслову­той грани между ним и человекообразными обезьянами малоперспективными»[29]. Уже появилась классификация, в соответствии с которой человек и шимпанзе рассматриваются как два подрода - Ното и Pan, образующих вместе род homo[30]. На стыке приматологии, антропологии и зоопсихологии складывается новая дис­циплина - культурная приматология[31], а применительно конкретно к шимпанзе - культурная пантропология[32].

Обезьяны не только усложняют сигнальный характер знаков до возможности их интерпретации в терминах классического семантического треугольника Пирса: имя-денотат-концепт (здесь, впрочем, трудно отделаться от подозрений в модер­низации). У обезьян треугольник этот тоже мобильный: они способны расширять и сужать содержание, переходить с объекта на объект и, что особенно важно, ком­бинировать знаки. При этом оперирование простейшими элементами синтаксиса обнаружено даже у низших обезьян. Более того, знаковое поведение способно до выраженных форм развиться и в рамках инстинкта, о чем свидетельствуют, в част­ности, наблюдения за «танцами» медоносной пчелы[33]. Видимо, тенденция к раз­витию знакового поведения сама по себе универсальна, но проявляется исклю­чительно в границах эковидовой конфигурации, т. е. единства морфологических признаков вида и суммы его функционально-поведенческих связей с экосредой. И только с разрушением этой конфигурации под действием комплекса факто­ров, каковое и произошло у гоминидов, периферийный статус данной тенденции сменился на системообразующий. Поэтому не удивительно, что при погружении в детали в рамках эмпирического подхода часто теряются из виду качественные различия между психикой человека и высших приматов[34]. Ошибка не только в том, что количественным изменениям иногда свойственно переходить в каче­ственные. Разве то, что животным рождаются, а человеком надо еще стать в про­цессе инкультурации, не указывает на системные различия? Если в поле зрения держать динамику изменений одного и только одного параметра, то ничего, кроме количественных изменений, действительно можно не увидеть. А между тем «не­видимая» качественная граница, делающая различие между человеком и живот­ным априорно очевидным, образуется не каким-то одним, сколь угодно важным фактором, (будь то знаковое поведение, способность к самообучению или что-то иное), а комплексом взаимосвязанных признаков. И он свидетельствует о разруше­нии биологической эковидовой конфигурации. Без этого разрушения никакие, даже самые поразительные когнитивные способности не приводят к сапиентиза- ции и остаются нереализованным потенциалом, создающим в системе подспудное напряжение. Ведь человек - это не только интеллект, но и все остальное, включая морфофизиологию и даже «низшие»» психические режимы.

Так что если этологи, описывающие проявления актов мышления у высших приматов, предполагают, что от этих актов тянется прямая линия интеллектуаль­ного прогресса к ранним гоминидам и далее - к ближайшим эволюционным пред­кам человека, то гипотеза эта достойна обсуждения. То, что экспериментаторы про­воцируют обезьян на человеческое поведение, моделируя для них человеческие условия и обстоятельства и уже тем самым вписывая их в среду специфически человеческой когнитивности, - отдельный повод для придирок. Ведь уже в сами условия эксперимента закладывается именно тот результат, который эксперимен­татор хочет увидеть. Как и вменяемая животным чисто человеческая прагматика, задающая и цели, и условия, и интерпретацию результатов экспериментов. Кроме того, даже в полевых условиях не следует полностью исключать фактор непроиз­вольного воздействия экспериментатора, хотя бы на уровне невольного психиче­ского внушения (на этом трудно настаивать, т. к. доказать и зафиксировать факты такого внушения пока невозможно). Однако я не намерен подвергать сомнению выводы этологов о том, что антропоиды значительно превосходят низших при­матов по следующим способностям:

  целенаправленное применение орудий в соответствии с «мысленным пла­ном» и предвидение результата своих действий, в отличие от случайного манипу­лирования ими у низших обезьян;

  формирование обобщенного способа действия при систематическом исполь­зовании орудий;

  более успешное формирование установки на обучение при серийном обу­чении;

  более успешное формирование довербальных понятий;

  больший объем оперативной памяти и др.

Только антропоиды способны:

  к спонтанному использованию орудий;

  к овладению языками-посредниками (на уровне детей 3 лет);

  к рисованию (на уровне детей 3 лет);

  к самоузнаванию;

  к оценке мысленных процессов и пониманию намерений партнеров (theory of mind);

  к «социальному манипулированию» и «обману»[35].

Возникает вопрос: если высшие обезьяны столь интеллектуальны, то почему ранние гоминиды - хабилисы и их ближайшие родственники по эволюционному кусту, которым прогрессистская логика возвышает над высшими обезьянами, так долго топтались на месте. Например, более миллиона лет, практически на про­тяжении всей олдувайской эпохи, они не смогли освоить когнитивную техноло­гию копирования образца. Тут, конечно, можно сказать, что у них не было дресси­ровщика. Но когда артефакты уже появились, кто мешал ускоренному освоению когнитивных алгоритмов, образов действий на основе довербальных понятий, обобщений, символизаций и прочих мыслительных техник, которыми, оказыва­ется, высшие приматы уже обладали? Ведь те же этологические наблюдения пока­зывают, что даже макаки быстро подхватывают случайно изобретенные полезные инновации, вроде отмывания плодов от песка в воде и т. п., делая их достоянием всей «гибко мыслящей» популяции.

А вот у предков человека явно «что-то не заладилось». Сплошная линия посту­пательного прогрессивного развития здесь явно не прочерчивается и, стало быть, концепция эволюционной болезни получает дополнительное обоснование. Да, нарастающие способности к оптимизации когнитивных операций, продуктивной комбинаторике элементов, снятию и трансляции опыта в довербальных понятиях и символизации как проявления универсальных тенденций ГЭВ дошли в рамках видового кода антропоидов до своего предельного развития. И когда давление ГЭВ на границы эковидовой конфигурации достигло критической силы, произо­шел вертикальный эволюционный скачок. Границы эти он разрушил еще до того, как когнитивные способности гоминидов обеспечили их эффективными адаптив­ными программами. Оттого и когнитивность гоминидов, выруливших в конце концов на стезю культурного развития, неправомерно считать прямым продолже­нием когнитивности высших приматов. В связи с этим прямой перенос на высших обезьян представлений о прагматике, мыслительных и поведенческих моделей, полученных в результате искусственного провоцирования квазичеловеческого поведения у высших обезьян или даже подсмотренных в естественной среде, если и допустим, то в весьма ограниченных пределах.

Таким образом, помимо согласования с идеей двунаправленности эволюции, концепция эволюционной болезни позволяет избавиться от одной закоренелой иллюзии. Даже признавая, что эволюция движется от кризиса к кризису (Н. Мои­сеев), обычно полагают само собой разумеющимся, что каждая последующая фор­ма свое прогрессивное развитие начинает с отметки, достигнутой предшественни­ками, а признание всякого рода отклонения от прямой преемственности низво­дится до частных оговорок и поправок на «нелинейность» и многовариантность развития. Однако в ситуации вертикальных переходов нарушение прямой пре­емственности по показателям, традиционно относимым к критериям прогресса, становится не частным случаем, а правилом. Примеры такого рода нарушений не­редко обнаруживаются в исследованиях современных первобытных народов. Так, согласно исследованиям Питера Гордона (Columbia University), взрослые члены амазонского племени пираха по своим способностям осмыслять действия с числа­ми «уступают аналогичным способностям американских и европейских младенцев или даже некоторых “интеллектуальных” животных (крыс, голубей и обезьян)»[36].

Крушение символико-семиотических теорий учит тому, что бессмысленно между человеком и животным искать грани или границы, ибо их нет, а есть сложно организованные, внутренне напряженные и динамичные зоны перехода. В этих зо­нах поэтапно происходит трансформация исходной биосистемы. Благодаря струк­турной перекомпоновке ее элементов, изменениям доминативно-периферийных отношений и некоторым другим процессам исподволь формирующаяся антиси­стема внеприродных программ и способов существования, эксплицируясь, «выла­мывается» за пределы природного универсума. Поэтому совершенно бессмыслен­но в духе плоского формально-логического монизма искать некий один (или, по крайней мере, главный) фактор, который там (в природе) еще отсутствует, а здесь (в человеческом мире) уже есть. Ведь растянутость антропогенеза на миллионы лет сама по себе указывает на бесплодность поисков четких границ и на необхо­димость разработки специальной методологии исследования сферы перехода. То, что в животном мире проявлялось ситуационно и периферийно, в процессе антро­погенеза стало приобретать генерализующие, а затем и системообразующие чер­ты. А условием и одновременно движущим толчком этого была разбалансировка биологических программ, произошедшая в силу комплекса макро- и микроэво- люционных факторов. Эволюционные ответы на сбои и трансформации всякий раз закреплялись морфологически и очерчивали границы промежуточной меж- системной устойчивости в рамках того или иного вида гоминид. При этом вмеша­тельства придавая эволюционному процессу нелинейный характер, не нарушали его общей направленности.

Представляется, что ключевыми факторами в сопряженности природного и надприродного являются обстоятельства разрыва преемственности по линии горизонтального эволюционирования, ломка системных границ и трансформация биопрограмм. Под действием этих факторов уже давно выработанные, но перифе­рийные для животной психики свойства и возможности стали реализовываться по-другому: в иных режимах и другом качестве. Это и привело в конечном счете к рождению культуры. Можно сказать, что динамика восходящих и нисходящих тенденций, определяющих диалектику антропогенетического процесса, связана с двумя направлениями: с линией «отпадения» от природы со всеми сопутствую­щими травматическими последствиями и с «настройкой» трансформирующихся программ на принципиально иной (культурный) лад, что противодействует этой травматичности. Разнообразные компенсаторные действия - от ритмических ав­торегуляций (раскачивание) до игр, ритуалов и манипулятивной активности - присущи уже приматам. Но у них масштаб проблемы иной, далеко не такой дра­матичный, как у предков человека.

Надстраивание условно-рефлекторных режимов поведения над генетически наследуемыми инстинктами у наших далеких предков[37] стало также усложнением поведенческой системы на критическом уровнем, предопределившим ее транс­формацию, и предпосылкой, обусловившей саму возможность такой трансформа­ции. Ибо усложнение условно-рефлекторного поведения - это недвусмысленный шаг в сторону высвобождения психической жизни от власти инстинкта и, по сути, пролог «выпадения». А движение направлено было на достижение надситуатив- ной психической активности - более высокой ступени автономности, в перспек­тиве обеспечивающей максимальную эмансипацию сознания от природы с после­дующим его (сознания) замыканием на себя. Но уже и самые ранние проявления надситуативной психической активности указывают на разрыв с императивно­стью природных программ с их инстинктивными и рефлекторными регуляциями, на выход в качественно иное состояние. Все ранее приобретенные психические возможности здесь трансформируются и «конвертируются» в иную модальность (см. гл. 1 о нарастании субъектности как проявлении ГЭВ).

2.2.   ЭМИГРАЦИЯ ИЗ ПРИРОДЫ

Какими же конкретными факторами опосредовалась вертикальная ориента­ция ГЭВ?

Прежде всего это:

  бипедализм (прямохождение);

  неотенический комплекс и сопряженный с ним синдром родовой травмы;

   опережающий общую морфофизиологическую эволюцию рост мозга, проте­кающий в режиме нарастающей церебральной асимметрии;

  гиперсексуальность;

   выпадение из популяционных волн, с чем непосредственно связано усколь­зание человека из-под действия естественного отбора и занятие им позиции по­верх всех трофических ниш в природе.

Другие факторы - формирование кисти руки и голосового аппарата - при всей их важности, носят все-таки подчиненный характер. А отмеченный Н. П. Ду- бининым[38] переход генетической программы от закрытого к открытому типу, предполагающему интенсивное постнатальное развитие нервных процессов в ориентировочно-приспособительной активности - не самостоятельно возникаю­щее явление и следствие не прямого воздействия внешней среды, как это нередко представляется, а всей совокупности перечисленных выше факторов.

Рассмотрим подробнее основные факторы. Но прежде следует отметить: хотя между обстоятельствами «выпадения» из природы и прослеживается вполне определенная причинно-следственная связь, характер этой связи напоминает не последовательность самостоятельных звеньев каузальных зависимостей, а скорее эффект домино. Прогрессия нарастающих трансформаций запускается из некоей «точки невозврата», где однажды нарушенный стереотип горизонтальных эволю­ционных реакций оказывается измененным, и каждый новый шаг к «исправле­нию» ситуации приводит к обратному.

Например, если бипедализм объяснить некой очень узкой специализацией (что, впрочем, трудно сделать, не прибегая к натяжкам), то нельзя будет его рассматри­вать как благоприятное эволюционное приобретение. Напротив, такая узкая и глу­бокая специализация прямоходящих предков человека поставила бы перед угрозой неминуемого вымирания в случае изменения экоусловий. И это бы обязательно произошло, если бы гоминиды подчинялись только законам горизонтальной эво­люции.

Иными словами, ключевые факторы антропогенеза предстают разнесенными во времени аспектами одного макрособытия - разворачивания системной кон­фигурации более сложного эволюционного порядка.

До недавнего времени принято было считать, что эволюционные пути предков современного человека и предков нынешних шимпанзе окончательно разошлись около 6 млн лет назад, в эпоху глобального похолодания, наступившего 7-8 млн лет назад и длившегося несколько миллионов лет. Но после открытия прямохо­дящих Ardipithecus ramidus (4,4 млн лет назад) и его предка Ardipithecus kadabba (5,8 млн лет назад) дату этого разветвления уверенно отодвинули на 7 млн лет назад. Если считать, что антропогенез не был случайным явлением, а обладал не­кой направленностью, и потому имел отношение ко всей биосистеме (что убеди­тельно обосновывают коэволюционисты), а не к какой-то одной из ее подсистем, то обращает на себя внимание резкое сокращение в эту эпоху количества видов человекообразных приматов. Не кроется ли за этим, ничего, казалось бы, не зна­чащим эволюционным эпизодом, проявление упомянутого закона иерархических компенсаций Седова - Эшби (см. гл. 1), согласно которому разнообразие на выс­шем уровне эволюционной иерархии компенсируется снижением разнообразия на низшем?

Отправным эколого-климатическим обстоятельством, открывшим возмож­ность вертикального межсистемного перехода, стала своего рода климатическая мельница плейстоценовой ледниковой эпохи, когда в ходе циклических возвра­щений сухих ледниковых периодов происходило то резкое расширение, то сокра­щение площадей африканских травяных саванн. Ритмы климатических периодов уплотнились, переведя динамику и, соответственно, само содержание эволюци­онных процессов на этой территории в принципиально иную плоскость. Пока­зательно, что межсистемный переход инициируется именно изменениями в ре­гулирующих ритмах - самом глубинном и к тому же самом абстрактном уровне эволюционного процесса.

В результате ускоренного чередования климатических периодов весь фау- нистический комплекс оказался в чрезвычайно сложной ситуации. Обычный «горизонтальный» ответ на вызов сложившихся условий был бы неадекватным: видообразование, формирование органов и физиологических режимов, ориенти­рованных на адаптацию к среде, не может осуществляться по принципу «туда и обратно»[39]. Горизонтальное эволюционирование здесь заходит в тупик, ибо остает­ся лишь два выхода: вымирание или миграция. Но гоминиды явили ответ совер­шенно неординарный и не укладывающийся в логику горизонтального эволюцио­нирования - снижение мутабильности и замедление эволюционных реакций.

Здесь просматривается начало того поворота, который привел в конечном счете к отказу от стратегии приспособления к среде в пользу стратегии приспо­собления среды к себе. Совершенно очевидно, что только существа с минималь­ной морфофизиологической и психической специализацией способны были на такой эволюционный кульбит. Так, аутсайдеры горизонтальной эволюции начали свое восхождение к новой конфигурации, которое совершалось, как уже отмеча­лось, в форме тяжелейшей эволюционной болезни.

Наиболее ранним физическим признаком перехода явился бипедализм[40]. Впрочем, само по себе прямохождение, какой бы целью оно ни объяснялось - приспособление к жизни в травяных саваннах, защита головы от перегрева, вы­свобождение передних конечностей для орудийной деятельности (?!)[41] - это лишь «ни к чему не обязывающее» начало некоего эволюционного этапа (типологиче­ским аналогом здесь, несомненно, выступают двуногие динозавры мезозоя, «благо­получно» зашедшие в эволюционный тупик). Однако какие бы из адаптационных мотивов бипедализма ни оказались наиболее близкими к истине, важно другое: тенденция к прямохождению и «мотивы этого важнейшего акта в эволюции пред­ков человека более сложны и лежат вне сферы прямого приспособления к усло­виям среды»[42]. Суждение весьма примечательное! Действительно, ни биоэнерге­тическая, ни терморегуляционная, ни какие-либо иные гипотезы[43] не стыкуются/ увязываются с тем, что переход к прямохождению не давал никаких очевидных адаптационных преимуществ, а попытки эти преимущества обнаружить приводят к явным натяжкам[44].

Так, благодаря находке останков упомянутого выше прямоходящего ардипите- ка, австралопитеки потеряли право называться «пионерами антропогенеза»: было опровергнуто распространенное измышление, что прямохождение было вызвано приспособлением к жизни в условиях травянистых саванн - ардипитек жил в лесу.

Скорее уж наоборот, адаптивных возможностей прямохождение не повыша­ло, а с очевидностью их снижало. Так, об австралопитеках М. И. Урынсон пишет: «С чисто биологической точки зрения выпрямленная походка при отсутствии специализированных естественных органов защиты и нападения. в условиях от­крытых пространств, населенных многочисленными видами хищных животных, создавала для этих приматов невероятные трудности в борьбе за существование, ставя их на грань катастрофы».

Стало быть, уже на этом этапе дают о себе знать первые, еще слабо выраженные вертикальные устремлениях ГЭВ, «перпендикулярные» горизонтальной адапта- ционистской эволюционной стратегии. Магистральное направление вертикаль­ного прорыва обозначилось с достаточной ясностью: бипедализм стал дополни­тельным стимулом для дальнейшего развития мозга как генеральной тенденции морфофизиологической эволюции[45]. Однако не более того. Во всяком случае, рез­кое усложнение сенсомоторных систем мозга при переходе от австралопитеков к гоминидному типу организации ничем не обязано ни бипедализму, ни тем более гипотетическому возникновению речевых функций, ни даже развитию ассоциа­тивных центров.

Еще В. И. Вернадский, опираясь на принцип Д. Дана, указывал что эволюци­онный процесс идет, начиная с кембрия, в направлении цефализации - прогрес­сивного развития центральной нервной системы и головного мозга[46]. В этом смысле магистрально движение ГЭВ через взрывное развитие мозга у гоминид было вполне очевидным образом предопределено. Хотя предопределенность не была, разумеет­ся, фатальной: без сочетания некоторых факторов эта тенденция не привела бы к системному скачку.

Итак, окончательное выделение линии гоминид произошло не позднее 5 млн лет назад. Об этом свидетельствуют открытия Sahelanthropus tchadensis («сахелантроп чадский» 7-6 млн лет назад), которого ряд специалистов считает первым прямо­ходящим гоминидом (см. выше), Orrorin tugenensis (ок. 6,2 млн лет назад)[47] и при­мечательных во многих отношениях ардипитеков. Кроме того, эти открытия по­казывают, что те виды австралопитеков, которые до недавнего времени считались древнейшими предками человека, отнюдь не исчерпывают всего разнообразия ранних гоминид. Не исключено, что именно этот, самый ранний период становле­ния Нomo окажется наиболее богатым видовыми вариациями путей «выхода» из драматического эволюционного тупика. Учитывая, что с экосистемной точки зре­ния антропогенез можно рассматривать в контексте общего направления эволюции разных групп млекопитающих, начавших в миоцене осваивать открытые простран­ства[48], явление это вполне укладывается в инерционное доразвитие затухающей у них горизонтальной эволюции. Вернее, борьба вертикальных и горизонтальных устремлений ГЭВ неизменно завершалась победой последних, а успех первых ограничивался лишь локальными спорадическими прорывами. Но слабое зве­но в биосистеме уже было найдено и в конце концов положение стало меняться.

Бипедализм - первый шаг в сторону от «отрицательной универсальности»[49]. Он стал, вероятно, фактором, запустившим эффект домино. Выпрямление позво­ночника и связанные с этим физиологические изменения не только сами по себе вызвали болезненные последствия[50], но и способствовали усилению неотеническо- го комплекса, обусловленного прежде всего замедлением эволюционных реакций. Выявить в развитии этого комплекса какой-то один главный фактор, по-видимому, невозможно: вероятнее всего, такового просто не существует. Но «запускающей» (действующей) причиной вполне могло стать резкое (примерно в 3,8 раз) увели­чение удельного метаболизма, т. е. количества пищевой энергии, потребляемой особью в течение жизни на единицу веса[51] (значение этого фактора, т. н. постоян­ной Рубнера[52] - справедливо подчеркивается в работах Н. В. Клягина[53]). С повы­шением уровня прижизненного обмена веществ замедляются онтогенез, филоге­нез и темпы эволюционирования. Точно датировать время этих изменений трудно, происходили они, по мнению ряда специалистов, уже в эпоху австралопите- ков[54], древнейшим останкам которых 4,2-3,9 млн лет. «В эволюционном отно­шении современный человек представляется результатом неотении, т. е. такой формы эволюции, когда инфантильные или даже эмбриональные черты ребенка сохраняются до взрослого состояния. У человека это - обезволошенность тела, округлая форма черепа, маленькие челюсти, что в совокупности обусловливает непропорциональное развитие мозгового скелета по сравнению с лицевым. Не­отения же (замедленность онтогенеза), несомненно, является следствием высо­кого уровня удельного метаболизма, тормозящего онтогенез»[55]. Предки человека способны были в течение жизни потреблять примерно в 3,8 раз больше пищи, чем равновеликие млекопитающие, из чего следует, что для сохранения экологиче­ского равновесия со средой им необходимо было соответствующим образом рас­тянуть процесс жизнедеятельности. «В результате в каждый конкретный момент времени они потребляли столько же пищи, сколько и равновеликие им млекопи­тающие, но при этом жили примерно в 3,8 раза дольше, что и вызвало торможение всего их жизненного цикла, т. е. онтогенеза»[56]. Здесь мы со всей отчетливостью на­блюдаем очередное и уже никак не сводимое к случайным изменениям действие силы, выталкивающей предков человека из природного царства. Фактор неотении, т. е. в известном смысле «преждевременность» рождения в сочетании с отсутстви­ем внутриутробной конкуренции (формулировка Н. В. Клягина, на мой взгляд, несколько экстравагантная), существенным образом усиливает эффект родовой травмы, обостряя шок экзистенциального отчуждения при выходе из утробы. Разрыв психофизиологических режимов между «там» и «здесь», неуклонно на­растающий от ранних гоминид к сапиенсам, у последних преодолел критический рубеж, по достижении которого можно говорить о выходе в принципиально иное эволюционное качество.

Австралопитеки с их вполне по-обезьянему узким тазом рожали детенышей с маленькой головой. Но уже у хабилисов опережающий рост мозга, несомнен­но, был сопряжен с развитием эффекта родовой травмы. При этом и расширение таза, и сокращение внутриутробного периода, не говоря уже о сочетании этих двух способов решения проблемы, не оставляли никаких шансов на «нормальный» го­ризонтальный путь эволюционирования. Первый вел к совершенно нетипично­му для животных варианту - полового диморфизма со всеми вытекающими из этого последствиями. Второй также к беспрецедентному в животном мире уходу, обучению и заботе о «недоношенных» детенышах. У архантропов превалировал, по-видимому, именно этот второй путь; у самок эректусов существенного расши­рения таза не происходит.

Нарастающее ускорение вертикальных эволюционных трансформаций, все более рассогласованных с «нормальной» для биосистемы скоростью горизонталь­ного адаптационизма, вызвало необходимость быстрой и решительной эволюци­онной реконструкции женского таза. Диспропорциональное, с «животной точки зрения», увеличение черепной коробки плода у палеоантропов поставило эту за­дачу со всей остротой. Но последний и притом существеннейший рывок в сторону усиления синдрома родовой травмы и всего неотенического комплекса сделан был неоатнропами (так, антропологи установили, что еще у неандертальцев подрост­кового возраста почти не существовало). При этом примерно равновесное (ком­промиссное) сочетание обоих названных способов решить изначальную проблему с удвоенной силой способствовало выталкиванию сапиенсов из биосистемы.

Здесь, кстати, мы сталкиваемся с проявлением весьма важной закономерно­сти: болезненность, патологичность новых форм, рождаемых вертикальной эво­люцией по отношению к материнской системе, вызвана рассогласованием темпов горизонтального и вертикального эволюционирования. Темпы эволюционирова­ния переходных форм существенно выше, чем в материнской системе, но ниже, чем в еще не сформировавшейся новой системе. При этом эволюционные транс­формации физического материала материнской системы в ускоренном режиме перенаправляются в неорганичное, несвойственное этому материалу русло. В ре­зультате процесс эволюционирования «комкается», и в фундаменте новой систе­мы оказываются недостаточно подогнанные друг к другу элементы, структуры и программы, управляющие их существованием и воспроизводством. ГЭВ вновь упираются в застывающие границы конфигурации и продолжают свое давление на формы. По этой причине культура никогда созданных природой проблем не решает окончательно, а человек оказывается вечно «незавершенным существом».

В паллиативности переходных периодов, частным случаем которых выступает антропогенез, оппозиция норма - патология вообще теряет смысл: патология уко­реняется как «неправильная» норма, а нормативность оказывается построенной на глубоко патологических основаниях. Притом и оба понятия в таком контексте надо брать в кавычки. Так, для наскоро сформированной в «эволюционной горяч­ке» физиологии человека норма то, что плод, проходя через родовой канал, делает три поворота. А для горизонтальной эволюции млекопитающих - тяжелая пато­логия, повлекшая за собой широкий набор последствий.

Итак, возможно, именно родовая травма и связанный с ней отрыв от нормаль­ных по биологическим меркам режимов импринтинга и стали тем вызовом, отве­том на который оказалось бурное развитие когнитивных способностей как формы вненаследственной передачи опыта. Т. е. мышление изначально развивалось как «протез» - вынужденная замена нарушенных инстинктов. Впрочем, значение ро­довой травмы к этому не сводится, и к этому вопросу мы вернемся в гл. 4, где она (родовая травма) будет рассмотрена уже не как фактор антропогенеза, а как одна из главных предпосылок смыслообразования.

Если все же пытаться, поддаваясь инерции монистической методологии, ис­кать единую или, по крайней мере, главную причину превращении психофизио­логической аномалии в норму, то она, по-видимому, коренится именно в экзистен­циальном разрыве, вызванном «преждевременностью» рождения[57]. А сам феномен родовой травмы, связывая психофизиологическое с психическим и ментальным, выступает важнейшим фактором межсистемного перехода от животного психиз­ма к смыслообразовательной деятельности человека. Здесь уместно напомнить одно из определений культуры: внегенетический способ передачи информации.

На увеличение разрыва, толкающего человеческую психику на создание над- природных (смысловых) форм кодирования и передачи опыта, работает также и то, что родившемуся «раньше времени» человеческому существу приходится гораздо дольше «доучиваться». Т. е. оно вынуждено с помощью надприродных средств осваивать программы, которые животные (в частности, приматы) полу­чают как «уже готовые» инстинкты, а краткий период обучения, «запуская» эти программы, лишь незначительно их «корректирует»[58]. Показательно, что эта за­кономерность проявляется и в истории: чем примитивнее общество, тем в более раннем возрасте происходит социализация. И, напротив, в более развитых обще­ствах срок периода обучения все более растягивается.

Таким образом, действие ГЭВ в антропогенезе проявилось и в том, что реак­цией на эволюционную болезнь стало надстраивание над первыми ступенями импринтинга, связанными с доминированием биопрограмм, вертикально ориен­тированного звена - импринтов символических - обеспечивающего запуск про­грамм культурных. Так наряду с оральным, территориально-эмоциональным и со­циополовым импринтами возникает дополнительный - вербально-семантический, центры которого локализованы в левом полушарии и связаны с мышцами гортани и правой (у правшей) руки. Блокировка его закрывает ребенку путь к очелове­чиванию.

Вертикальное давление ГЭВ, следовательно, опосредуется вполне конкретны­ми биоэволюционными факторами и вызовами экосреды. Однако необходимость решать «неправильные» с природной «точки зрения» задачи, выходя постепен­но за пределы их чисто биологического решения, не имеет ничего общего с «нор­мальной» и «правильной» горизонтальной эволюцией, решающей исключительно задачи адаптации, специализации и подстраивания под эту самую среду.

Очевидно, что инфантилизация формы черепа вследствие неотении выступа­ет морфологическим условием развития мозга и, соответственно, сапиентизации. При этом замедление роста объема мозга (после его бурного пропорционального увеличения в период от 2 до 1 млн лет назад), которое произошло одновременно с появлением человека современного типа, и сопутствовавший этому замедлению взрывной рост поведенческих навыков вполне укладывается в логику межсистем- ной стыковки биологического (психо-физиологического) и протокультурного (ментального) этапов эволюции. И здесь совершенно необязательны какие-либо дополнительные объяснения вроде «генетического сбоя», произошедшего около 100 тыс. лет назад и якобы приведшего к формированию нового типа человеческо­го мозга с его современными возможностями. Хотя такой сбой вполне мог иметь место и стать одним из проявлений вышеназванной стыковки. Однако же однона­правленность вертикальных эволюционных изменений не может быть сведена к случайным мутациям: если мутации обнаруживают направленный характер, то их как-то по-другому надо называть и объяснять.

Значение морфофизиологических особенностей, связанных с повышенным удельным метаболизмом и неотенией, особенно наглядно у шимпанзе, генетиче­ский код которого совпадает с человеческим на 98,4 %. Замедление развития дает чрезвычайно важные результаты уже на эмбриональной стадии[59]. У шимпанзе она длится две недели, у человека - восемь. Поэтому нейроны человека в 2-3 раза многочисленнее и у взрослой особи в объеме достигают 900-2000 см3 (у шим­панзе - 320-480 см3) Неотеническое замедление развития имеет отношение и к развитию бипедализма у человека и его предков, начиная по крайней мере с ав­стралопитеков, а скорее всего и с более ранних видов. Искать ответ на вопрос, что причина чему: бипедализм неотении или наоборот, по-видимому, бессмысленно. Речь может идти лишь о взаимосвязанном комплексе, где даже разнесенность во времени не верифицирует прямой каузальной зависимости.

Период выкармливания у человека по сравнению с шимпанзе значительно уд­линен и достигает 6 лет (у шимпанзе 3 года). При этом за время выкармливания детеныш шимпанзе ходит на двух ногах, но к концу периода теряет эту способ­ность, тогда как дети ее сохраняют. Это обусловлено расположением затылочного отверстия, через которое головной мозг соединяется со спинным. У детенышей шимпанзе оно соединяется с вершиной позвоночного столба, а у взрослых особей смещено назад. У человека же во взрослом состоянии оно остается в том же самом месте, что и у детей - на одной вертикальной линии с центром тяжести черепа.

Если пионерами неотенических изменений были, по всей видимости, австра­лопитеки, то следующие шаги последовательно были сделаны кениантропами. Возможно, Kenyantropus rudolfensis совершили и первую технологическую[60] рево­люцию - олдувайскую. Впрочем, «автор» древнейших каменных изделий (2,63­2,58 млн лет назад)[61] точно не известен. Затем следующие шаги сделаны были homo habilis и homo erectus. Замедление развития продолжалось: половая зрелость наступала все позже, сдвиг затылочного отверстия усилился, что привело к еще большему выпрямлению осанки. Встраивается в этот ряд и «гейдельбергский че­ловек» (homo heidelbergensis), и наследующие ему неандертальцы. Наконец, у homo sapiens расширяется черепно-лицевая перетяжка[62], окончательно исчезают под­глазничные валики и вытянутая морда (надеюсь, никто не обидится). Достижение половой зрелости еще больше сдвинулось и установилось где-то между шимпанзе и человеком - от 7 до 14 лет.

Еще одним следствием высокого удельного метаболизма, также работающим на «выталкивание» из природных ниш, является возникшая в связи с ним не­обходимость в прогрессирующем демографическом росте - исходном условии будущей горизонтальной эволюционной экспансии. Вследствие заторможенно­сти эволюционно-экологических реакций на перемены среды, гоминиды выпали из популяционных волн[63], через которые осуществляется естественный отбор[64]. И это, в свою очередь, вызвало тенденцию к медленному, но стабильному демогра­фическому росту. А homo habilis уже столкнулся с настоящим демографическим взрывом. Одним из важнейших его последствий около 1,9-1,8 млн лет назад стала миграция из Восточной Африки в Евразию, а 1,6-1, 5 млн лет назад - ашельская технологическая революция, связанная, наряду с прочими факторами, возмож­но, и с исчерпанием миграционной стратегии. Хотя эта причина была все же не главной: движущей силой выступала динамика вертикального эволюционного прорыва.

Было еще одно обстоятельство, приведшее к необходимости искусственно ре­гулировать численность популяции - наличие внутри популяций (протообщин) представителей разных поколений (у животных это выражено в значительно мень­шей степени). Впервые с этим столкнулись, вероятно, еще кениантропы 3-2,6 млн лет назад. Значение этого фактора в «истории болезни» пока недооценено.

С неотеническими изменениями физиологии, несомненно, связана и гипер- секуальность человека и его ближайших эволюционных предков, в достаточной степени развившаяся, по-видимому, к мустьерской эпохе. Однако «разгон» взят был издалека. Особую роль в эволюции приматов сыграла полицикличность, т. е. наступление у самок овуляции и эструса независимо от сезона. Освободив прима­тов от половой доминанты, полицикличность обеспечила им большие адаптаци­онные возможности вследствие развития новых форм поведения: ориентиро­вочно-исследовательской и предметно-манипулятивной. При таком типе размно­жения у самок и самцов естественным образом возникает потребность держаться вместе (что, впрочем создает, вкупе с ослабленным популяционноцентрическим инстинктом, мало типичный для природы контрапункт поведенческих моделей), а постоянная потенция самцов обеспечивала возможность перманентных поло­вых контактов с самками в эструсе[65]. Но этот еще ни к чему не обязывавший про­лог в антропогенезе усилен был совершенно особенными чертами, «патологиче­скими» для прежнего хода эволюции.

О психофизиологических признаках человеческой гиперсексуальности антро­пологи обычно говорят как-то вскользь и, видимо, не столько из атавистического пуританского ханжества, сколько из нежелания оказаться на методологическом поле фрейдизма, с некоторых пор вызывающего у многих авторов высокомерную брезгливость. Однако то, например, обстоятельство, что женская особь человека, в отличие от животных, всегда готова к спариванию, хотя благоприятный для за­чатия период длится у нее всего несколько дней каждый месяц, объясняется теми надприродными возможностями, которые человек получил как решение внутри- популяционных и демографических проблем. Становится очевидным, что при­родная потребность, не исчезая и даже не ослабляя своего давления, трансфор­мируется, меняя диспозиции поведенческих программ. Здесь просматривается диалектика симметрийно-асимметирийных отношений. Человек - единственное существо, у которого режимы сексуальной стимуляции и оргазма имеют выра­женную половую асимметрию: если у мужской особи, как и у высших обезьян, для достижения эякуляции достаточно (в общем случае) серии из 10-14 коитальных фрикций[66], то для женской особи требуется намного большее их количество, а ре­жимы стимулирования, необходимые для достижения оргазма, более разнообраз­ны. Здесь мы видим, как фактор асимметрии, перебрасывая мост между физио­логией и культурой, генерирует одно из фундаментальнейших и принципиально не снимаемых противоречий человеческого бытия - проблему гармонизации ген­дерных отношений. Развившись на физиологическом уровне как проявление вы­шеназванной болезненной аритмии - рассогласованности в природных ритмико­физиологических регулятивах [67] - межполовая асимметрия коитальных режимов стала частным случаем того класса ситуаций, когда некое противоречие, снимаясь посредством культурно-смысловых практик на ситуативном (локальном) уровне, никогда не снимается на уровне глобальном, ибо имеет докультурные, физиоло­гические истоки.

Фундаментальная неразрешимость проблемы полов не только придала особый оттенок всему культурогенезу, выведя сексуальный аспект (уже вне прямой свя­зи с программой продолжения рода) на передний край мотивационных устрем­лений. Она дала толчок к развитию собственно сексуальной культуры, в которой были реализованы, а затем осознаны генерализующие направления ухода чело­века от природной запрограммированности. Зачатки того, что у человека стало пониматься как сексуальная культура, наблюдаются и у высших приматов. Но выраженность этих зачатков была у них лишь смутным первичным намеком на тяжкий крест, который выпало нести пионерам вертикального межсистемного перехода - гоминидам.

Здесь уместно заметить, что проблема отпадения от синкретического единства материнской системы впервые проявляется отнюдь не в антропогенезе. Диффе­ренцирующее давление ГЭВ всякий раз воспроизводит отпадение на новых эво­люционных витках. От системы к системе, а также и на субсистемных уровнях наращивается обособленность и субъектность форм, снова и снова в ходе верти­кальных эволюционных переходов взламываются скрепляющие оболочки. Мир природы в этом смысле предстает отнюдь не первозданным царством всеобщего неразделенного единства, как это иногда мнится человеку. Мир этот - далеко не первый уровень эволюционных сепараций и пробуждения самости: уже у высших животных возникают психические программы, связанные с попытками преодо­леть отчуждающее отпадение и как следствие - психическую фрустрацию. Осо­бенно ярко это отражается в половой сфере, где изначальная разделенность полов выступает исходным условием реализации программ, чрезвычайно важных для воспроизводства вида. Именно здесь противоречие между видовым (всеобщим) и самостным (особь) достигает предельной для животной психики остроты. Вот почему удар эволюционной болезни антропогенеза по изначально сгармониро- ванной на природный лад психофозиологии половых отношений открыл один из важнейших каналов прорыва к постприродному качеству, т. е. к Культуре. В при­роде же стремление преодолеть отпадение едва намечено, ибо само это отпадение сдерживается непреодолимой границей - видовым генокодом и непреложностью инстинктивных программ. Взломать его - против своей, разумеется, воли - вы­пало лишь гоминидам.

Феномен гиперсекуальности с хрестоматийной ясностью демонстрирует трансформацию природных программ в культурные. Если инстинктивная про­грамма предполагает нераздельную сцепку строгой последовательности действий с конечным результатом, то в случае разлада программы составляющие ее блоки - стандартные связки инстинктивных действий - входят в состояние дисбаланса. Они смещаются, противоречат друг другу, перекомпоновываются, а главное, от­рываясь от конечного результата, перенацеливаются на самокоррекцию, устране­ние разлада и патологии. Но хитрость эволюции в том, что путь назад оказывается дорогой вперед - точнее, в сторону. Закрепленная на физиологическом уровне межполовая асимметрия коитальных режимов, перенацеливая (но, разумеется, не более того) мотивацию с продолжения рода на сексуальную гармонизацию как таковую, оказывается мощным фактором культурогенеза и выделения из приро­ды. Немалую роль в развитии гиперсексуальности человека сыграл и такой не- отенический фактор[68] как чрезвычайная тактильная чувствительность всей по­верхности тела.

Разбалансировка природных программ в контексте развивающейся у предков человека гиперсексуальностью связана также и с тем, что мужские особи оказа­лись, в силу особенностей своей сексуальной конституции, не способными к ча­стым и многократным сексуальным контактам. Это, в свою очередь, послужило причиной снижения генетического разнообразия, «плотности» генетического обмена и, соответственно, эволюционных возможностей. Чисто физиологическое решение проблемы - выведение человеческой сексуальности из сезонных режи­мов (эстрогенных циклов) и перевод ее в перманентный фоновый режим - ока­залось, по всей видимости, безуспешным. Зато существенно усилило всю ту же эволюционную болезнь, лекарством от которой (при этом и ее результатом) стала Культура. И культурогенетическое значение этого фактора, а именно, перекомпо­новка сценариев сексуального поведения и перенацеливание его с животной ре- продуктивности[69] на самодовлеющий (в крайних проявлениях) сексуальный гедо­низм, поистине огромно.

Все вышеописанные трансформации заставили эволюцию искать особые, еще не социальные, но уже и не вполне природные способы регулировать численность и состав популяции[70]. Это ослабило, а затем и вовсе свело на нет давление есте­ственного отбора, действующего через расширение и сокращение численности групп в популяционных волнах. «Высвобождение» демографических процессов из биоритма популяционных волн, даже вне несомненной связи с технологией, на которую справедливо указывают антропологи, стало мощнейшим фактором куль- турогенеза: верхнепалеолитический демографический взрыв вызвал технологиче­скую (и не только) революцию. По-видимому, именно необходимость выработки надприродных способов регулировании численности популяции в условиях де­мографического взрыва, расселиться по новым территориям и свою экологиче­скую нишу оформить «поверх» сложившегося в природе экотрофического балан­са и стала фактором складывания собственно человеческого типа сексуальности. Этот фактор можно принять за рубеж окончания биологической эволюции, что вполне соответствует утверждениям антропологов, относящих завершение фор­мирования физического образа человека к преддверию верхнего палеолита[71].

2.3.   ЭВОЛЮЦИОННОЕ ЗНАЧЕНИЕ МЕЖПОЛУШАРНОй АСИММЕТРИИ МОЗГА

2.3.1.    Энцефализация

Не будем касаться связей роста мозга с причинами и последствиями перехода предков человека к хищнической стратегии жизни и с превращением их во всеяд­ных существ с большой долей мясной пищи в рационе, хотя антропологи этому фактору справедливо придают большое значение. Пионером плотоядности часто считают homo ergaster, жившего (1,9(1,8)-1,43(1,41) млн лет назад. Несомненна связь между добавлением в рацион мясной пищи и усилением энцефализации, но глубинные причины последней лежат далеко за пределами внешних эколо­гических факторов и, в частности, структуры и режимов питания. Употребление мясной пищи может быть одним из физиологических условий роста мозга, об­стоятельством, опосредующим глобальную эволюционную тенденцию, но никак не ее причиной.

Итак, не позднее 2,5 млн лет назад на просторах африканских саванн[72] обна­ружились первые носители генов homo с древнейшими каменными артефактами (намеренно избегаю слово «орудия», о чем далее будет сказано) и значительно более крупным мозгом. Здесь наблюдается примечательная развилка: у одной из ветвей линии paranthropus (боковая ветвь австралопитеков), развились крупные и мощные челюсти, позволявшие пережевывать жесткую растительную пищу (хотя доказано, что paranhtroups был всеядным). Другие же ветви homo пошли по пути укрупнения мозга и изготовления каменных артефактов. Жевательные мыш­цы здесь деталь не случайная. Именно их существенное ослабление в результате мутации около 2,4 млн лет назад привело к тому, что они перестали «сдерживать» череп, т. е. ограничивать возможности увеличения пространства для роста мозга[73].

В этом эпизоде, как, впрочем, и в ряде других, наглядно проявляется излом эво­люционных векторов: горизонтальный принцип морфологической специализа­ции органов подступает к своим границам, и в этой точке берет начало вертикаль­ное направление развития (правда, здесь уместнее говорить не о самом начале, а о продолжении, усилении тенденции). Линиярaranthropus, хотя и укладывается в общий «мейнстрим» укрупнения мозга, представляет собой пока что обычный общебиологический путь приспособления морфологических признаков к эко­среде: рост мозга здесь осуществляется более в абсолютных, чем в относитель­ных единицах. Но даже и будучи пока подчиненным общебиологической логике, в этой морфофизиологической конфигурации и в этих экологических условиях он таил в себе «эволюционную провокацию». Ее реализация на морфофизиологи­ческой основе гоминид привела к тому, что мозг стал не просто функциональным органом, а его резкое укрупнение - не просто обычным эволюционным ответом на вызовы среды. Начался очередной виток уплотнения, «сворачивания» макроэво- люционного фронта вглубь все более локализуемых физических структур, сопро­вождающийся нарастанием сложности и самостоятельности их носителей по от­ношению к внешней среде (см. гл. 1 об уплотнении эволюционного фронта ГЭВ). В результате возник единственный в своем роде феномен, вызванный вертикаль­ным эволюционным прорывом: сочетание неспециализированного тела со специ­ализированным мозгом. Резко укрупнившийся мозг благодаря своей структурной мультифункциональности стал в принципе не подверженным гиперспециализи- ции, что открывало возможности его развития в самых широких пределах.

Рискну предположить, что между «климатической мельницей» и резким укрупнением мозга, как впрочем, и другими аспектами антропогенеза, связь самая прямая и непосредственная. И хотя тенденция к цефализации проявлялась, раз­умеется, и ранее, приспособление к уплотнившимся климатическим ритмам по­требовало комплексного, а не локального изменения жизненно важных программ. Локальные программные трансформации, вызванные изменением лишь некото­рых средовых параметров, могли быть обеспечены обычными морфологическими изменениями отдельных органов. Но изменение всего комплекса программ требо­вало полномасштабных системных изменений, которые могли быть осуществле­ны только на пути увеличения общего координационного центра - мозга. Иначе говоря, климатическая мельница так изменила ритмы эволюционного процесса, что сделала невозможным для предков человека выживание за счет локальных морфологических изменений. Они оказались перед необходимостью сменить стратегию встраивания в среду на стратегию приспособления среды под себя, воз­можность которой открывало укрупнение, а затем и структурная «переупаковка» мозга. Итерационный процесс всякий раз упирался в границы внутривидововых изменений, а границы адаптивных возможностей отмеряли пределы жизнеспо­собности видов.

Так, инерционное наращивание массы мозгового вещества у неандертальцев, превосходивших по этому показателю кроманьонцев, в конечном счете обнару­жило свою тупиковость[74]. Впрочем, так называемых прогрессивных (атипичных) неандертальцев все чаще относят к ранним популяциям неоатропов. Речевые зо­ны развиты были, как предполагают, слабее, конкретно-чувственное восприятие доминировало над слабо выраженной способностью к абстрагированию. Выделе­ние нейронных структур, связанных со второй сигнальной системой в отдельный слой или блок, надстраивающийся над более древними структурами прямой сенсо- моторнойреактивности[75], и опосредование опыта непосредственного чувственно­го восприятия в абстрактных представлениях - это генеральное направление эво­люции, связывающее психофизиологическое и ментальное. Скачок мозговой струк­туризации от неандертальца к сапиенсу - это лишь начало процесса. Дальнейшие его этапы отмечают поворотные моменты становления разных типов менталь­ной конституции человеческого субъекта на протяжении всей его уже культур­ной истории.

Таким образом, малая специализированность, изначально бывшая скорее при­знаком слабости, примитивности и эволюционной бесперспективности, в новых условиях обернулась своей противоположностью: ни чем до того не выдающиеся гоминиды оказались в эволюционно выгодном положении. В дальнейшем мы не раз увидим, как в ситуациях межсистемных переходов «маргиналы» перемеща­ются с периферии системы на передний край развития и становятся главными действующими лицами эволюции.

Таким образом, путь энцефализации, особенно с началом быстрого относи­тельного роста мозга, оказался принципиальной переориентацией эволюционного вектора с внутрисистемного горизонтального направления (общая морфофизило- гическая «заточка» всего организма под соответствующую нишу в биоценозе) на вертикальное. Постепенное сворачивание, ограничение, а затем, начиная с за­шедшей в эволюционный тупик ветви ратп^трш, блокировка комплексных морфофизиологических изменений позволили уплотнить, сфокусировать фронт эволюционных трансформаций и локализовать его в области мозга, «рассеян­ную» эволюционную энергию комплексных морфологических трансформаций сосредоточить на одном магистральном направлении - энцефализации. Уже у ан­тропоидов (орангутангов, горилл и шимпанзе) изменение экосреды - повторное возвращение к обитанию в лесу - перестроив, как это обычно происходит в био­эволюции, череп и зубную систему, тем не менее, ни в коей мере не способствовало упрощению структур мозга. Т. е. достигнутый уровень цефализации уже не сни­жается ни при каких внешних обстоятельствах.

У предков человека опережающий рост мозга уже не только «подтягивал» за собой «догоняющую» эволюцию всего организма[76], но и кардинальным образом менял и корректировал саму ее направленность. Произошло перенацеливание эволюции с приспособления видовой конфигурации к среде на превращение от­рицательного универсализма гоминид в положительный вследствие развития новых возможностей бурно растущего мозга. Таким образом, переориентация ма- кроэволюционного вектора не могла не заблокировать развитие общеморфологи­ческих адаптационных изменений: на переднем крае эволюционного фронта они были уже не только неуместны, но и просто недопустимы. Ведь результирующий вектор разноуровневых эволюционных процессов не может идти одновременно в разных, не совместимых друг с другом направлениях, и прорыв в сторону ново­го системного качества возможен лишь при условии ограничения эволюционных вариаций в рамках прежнего направления. Потому-то необходимым условием взрывной энцефализации у гоминид стало замедление эволюционных реакций и понижение мутабильности на общеморфологическом уровне. Формирование же специализированных органов оказалось просто заблокированным, а морфофи­зиологические изменения, связанные с адаптацией к среде, все более сводились к незначительной «ретуши». Не удивительно, что переориентация макроэволю- ционного вектора для гоминид обернулась комплексной разбалансировкой режи­мов, регулирующих жизненные процессы, и тяжелейшим болезненным кризом.

Остается добавить, что постепенное стягивание психических функций в мозг и отделение таким образом мышления от поведения - отличительная черта чело­века. У животных мозг представляет собой только координирующий, но не моде­лирующий центр. Животные «мыслят» всем телом, и их психические функции неотделимы от моторно-мышечных действий. У высших животных такое отделе­ние лишь намечается. Но в антропогенезе происходит постепенная генерализация и «узурпация» психических функций бурно развивающимся мозгом, и на смену нераздельности психического импульса и физического действия приходит «при­своенная» мозгом мысль. Этот процесс «перетягивания» и сосредоточения ког­нитивных функций в мозг продолжался и после завершения видовой эволюции сапиенсов; у разных рас соотношение ментальной и гаптической[77] когнитивности незначительно, но варьируется. Надеюсь, это вполне невинное, а главное, совер­шенно объективное наблюдение не послужит поводом для обвинений в расизме.

И последнее соображение об энцефализации. В ней мы видим пример обще­эволюционной закономерности, в силу которой всякий инновативный феномен, в данном случае ускоренно растущий мозг гоминид, обнаруживает функции, на­прямую не вытекающие из причин и предпосылок его появления. И чем более диссистемным был феномен (а бурно развивавшийся мозг гоминид был именно таким), тем более он независим от привязки к изначально предзаданным функ­циям. Так, развивающийся мозг продуцировал своего рода куст, пучок разнона­правленных интенций и соответствующих им возможностей функциональной реализации. Если изначально укрупнение мозга было продиктовано чисто био­логическими причинами, то по мере того, как протокультурные практики из по­бочного эффекта этого процесса стали оформляться в механизм эффективной психической самонастройки, комплекс новых возможностей оказался ориентиро­ванным именно в культурногенетическом направлении. Как бы ни трактовалось возникновение этих возможностей мозга - как нечто провиденционально предза- данное или как нечто случайное - они с необходимостью не вытекают из самого процесса роста мозга, хотя им и обусловливаются. Иными словами, сапиентизация не есть биологически предопределенное следствие энцефализации как таковой.

2.3.2.    Церебральная асимметрия

Проблема межполушарной функциональной асимметрии (МФА) требует от­дельного и подробного освещения. Тема эта, поднятая в последней трети прошлого века, в последнее время стала довольно модной, и мне бы не хотелось встраивать­ся в ряд авторов, развлекающих читателя вульгарными и размашистыми обобще­ниями и «эффектными» выводами, основанными на плоских редукционистских рассуждениях. Однако обойтись парой фраз не удастся, поскольку МФА очень важна не только в контексте анализа обстоятельств антропогенеза, но и в качестве глубинного фактора, определяющего широкий спектр важнейших культурогене­тических процессов, которые нам предстоит рассмотреть в дальнейшем.

Симметрия как таковая выступает универсальным структурообразующим принципом, обеспечивающим само полагание разрозненных феноменов в единую онтологическую модальность, в которой, в свою очередь, осуществляется по- лагание и группировка любых оппозиционно оформляемых различений. В кос­мологических и биологических системах это симметрийное полагание носит по отношению к физическим объектам характер внешнего закона и универсальной упорядочивающей формулы, в определенном смысле трансцендентной самому «физическому» материалу, хотя и проявляющейся как бы изнутри его самого. «Упаковываясь» в структуры человеческого мозга, принцип сочетания морфоло­гической симметрии и функциональной асимметрии становится правилом орга­низации психики и конфигуративным принципом формирующейся человеческой ментальности. Таким образом, симметрийно-асимметрийные отношения, опреде­ляя сложнейшую диалектику человеческого сознания, связывают биосистему и культуру, и здесь их предметом выступают уже не только интериоризованные в культурное пространство объекты (образы) природного континуума, но и мир дискретных смысловых и артефактуальных феноменов.

Становясь принципом мышления, симметрия задает такую апперцепцию пространства (или плоскости как его модели), где изначально полагается опре­деленная связь смысловых элементов, пребывающих в единой онтологиче­ской модальности. При этом важно, что сложная конфигурация симметрийно- асимметрийных отношений, воспроизводясь на уровне самой морфологии мозга и, соответственно, психических структур, первична по отношению ко всякому культурно-смысловому опосредованию. Симметрийно-асимметрийные структур­ные отношения предшествуют любой семантике и никоим образом из нее не вы­водятся. Можно сказать, что акт смыслополагания начинается с бессознательного и досемантического установления самих топологических зон, в которых элементы семантической структуры затем оказываются симметрийно размещенными. От­сюда берет начало и конвертация фундаментального для любого эволюционного процесса принципа бинаризма в пространство культурного смыслообразования[78]. Поэтому можно представить себе, что двухполюсная система оппозиций, окра­шенных эмоционально, «встроена в самую организацию головного мозга»[79]. Эта встроенность недвусмысленно указывает на то, что принцип бинаризма не есть изобретение человеческого сознания и не продукт его развития на каком-либо этапе. Бинаризм имманентен Вселенной в целом: и микро-, и макрокосму (по- видимому, самым глубоким уровнем симметрийного бинаризма можно считать скоррелированность квантовых объектов). Речь может идти не о периодах или си­туациях, когда принцип симметирйного бинаризма отсутствует вовсе, а о рекон­струкции истории его самообнаружения в структурах человеческой ментальности и, соответственно, культуры. Так, если эпоха ясных бинарных классификаций на основе новообретенных способностей мышления к абстрагированию наступила лишь в верхнем палеолите, то из этого не следует, что прежде бинарных оппози­ций не было вовсе. Впрочем, к вопросу о бинарном принципе мы будем возвра­щаться неоднократно.

Итак, принцип симметрии предустанавливает ниши (топосы, зоны) для бинар­ного смыслополагания. Первичным для него импульсом выступает наблюдаемая дискретность элементов той или иной пары. Далее: чем семантически конкретнее какой-либо из элементов оппозиции, тем определеннее его симметрийное соот­несение с элементом - носителем противоположных (асимметрийных) качеств, которые при симметрийном единстве онтологии служат каналом вычленения противоположного элемента оппозиции, его семантизации и включения в смыс­логенетические цепи. Симметрийная разбивка смыслового пространства на сег­менты и уровни вкупе с симметрийным же зонированием каждого из этих уров­ней - первичное условие смыслополагания, которое преодолевает хаотическую гетерогенность среды. Здесь, впрочем, мы уже вступаем в сферу смыслогенеза, о котором речь пойдет в гл. 4.

Благодаря проявлению симметрийно-асимметрийной диалектики в простран­стве нейрофизиологической активности и, соответственно, когнитивных практик, человеческая ментальность приобретает внутрисистемное напряжение, неравно­весие, а следовательно, и способность (и необходимость) к имманентному само- развитию[80]. Импульс к развитию системы как целого исходит, таким образом, изнутри системы, тогда как ответом на внешние вызовы среды можно объяснить только изменения в тех или иных локальных подсистемах. Тот же закон действует и в культурных системах, ибо их онтология в целом гомоморфна структуре мен­тальности, а микроуровень (ментальность субъекта) и макроуровень (культурная система) отношениями связаны между собой фрактальными.

Итак, чтобы энцефализация стала двигателем эволюционного фронта, нужна внутренняя интрига, имманентный источник напряжения, без которого невоз­можно никакое развитие вообще. Таковой интригой и стала МФА. Предполага­ют, что стимулом к ускоренному ее развитию стали мутации (опять мутации, и не иначе, как «случайные»!) Y-хромосом, случившиеся через некоторое время после разделения ветвей шимпанзе и человека. Первая произошла у общего предка homo ирaranthropus, а вторая - у homo erectus, ибо именно у этого вида впервые явствен­но обнаружены признаки церебральной асимметрии. Не удивительно, впрочем, что таковые признаки, хотя и не столь явно выраженные, находят или по меньшей мере предполагают также у австралопитеков.

Еще до открытия Р. Сперри[81] было замечено, что центры речи локализуются преимущественно в левом полушарии и даже закреплены в нем генетически, тог­да как правое отвечает за целостно-образное восприятие. Впрочем, сейчас стало вполне очевидным, что концепция механического разделения функций между полушариями и абсолютизация левополушарного доминирования у современно­го человека - один из научных мифов прошлого века. Представления о гологра­фическом устройстве мозга (Прибрам), функциональной диффузии, нейронных ансамблях, да и просто режимы интеграции в работе полушарий, осуществляемые посредством соединительных образований мозга (комиссур), разрушают упро­щенно механистическую картину МФА. К тому же помимо право-левой асимме­трии в эволюции мозга подспудно развивалась также и продольная асимметрия в характеристиках между передними и задними отделами мозга.

Исследования В. Л. Бианки показывают, что в процессе обработки получен­ных извне данных участвуют оба полушария. При этом варьируются как отноше­ния доминирования, так и режимы обмена данными между ними[82]. Многолетние экспериментальные исследования свидетельствуют также о том, что полушарное доминирование меняется в зависимости от последовательности этапов того или иного вида деятельности, от времени суток и экологических условий[83]. Вместе с тем можно определенно констатировать, что морфологическая асимметрия на­растает в филогенетическом ряду и у человека выражена больше, чем у антропои­дов. И, разумеется, наиболее сильно выражается она в неокортикальных структу­рах: нижнелобной, нижнетеменной, верхневисочной.

Ни в коем случае не следует упускать из виду, что исключительно важное зна­чение имеют, помимо автономных режимов функционирования полушарий, так­же и режимы их интегративного функционирования. Именно с ними, а не столь­ко с развитием функций каждого полушария в отдельности и связано рождение сакраментального надприродного качества человеческого мозга. Не случайно мозолистое тело мозга (центральная связующая комиссура между полушариями) у человека уже, чем у его эволюционных предшественников. Следствием этого являются: существенно более высокий уровень внутреннего напряжения в пси­хической системе, более выраженные формы МФА во всех их проявлениях, нару­шение или разрушение интегративных психических связей, присущих животным, и компенсаторное усиление функциональной и энергетической нагрузки на со­храняющиеся каналы.

Итак, феномен человеческого мышления, который в дальнейшем будет раскры­ваться через концепцию смыслообразования, своим рождением обязан не столько развитию гемисфер как таковых и даже не самому феномену МФА, сколько ха­рактеру межполушарного взаимодействия в контексте указанных обстоятельств. Иными словами, психические режимы, давшие начало мышлению в его чело­веческом измерении (сделаем реверанс этологам), связаны с взаимодействием и структуризацией право- и левополушарных когнитивных паттернов, протека­ющих в процессе двусторонней интегрирующей медиации между полушариями. Эта необходимость в медиации, дабы не разрушить психическую систему в целом и при этом получить подпитку от общесистемного источника энергии, приходит в противоречие со стремлением полушарий к обособлению и доминированию, что и создает в системе психики не просто болезненное напряжение, но пружину диа­лектического развития, диалектическую ситуацию, своего рода «неразвитую на­пряженность принципа» (Гегель).

Здесь важно акцентировать тезис, что МФА оказывается локомотивом диалек­тического процесса становления человеческого мозга, который «подтягивает» за собой морфофизиологическую эволюцию всего организма.

Этот тезис отчасти перекликается с идеями Р. Сперри о том, что ум, будучи эмерджентным качеством организации мозга, оказывает «нисходящее» причин­ное воздействие на нейрофизиологические процессы более низких уровней, что позволяет внести в систему фактор телеологии. Причем такое нисходящее воз­действие, направленное «поверх» «восходящих» физических связей и зависимо­стей, прослеживается уже на уровне простейших организмов.

Таким образом, функциональное содержание межполушарной асимметрии раскрывается в гораздо более сложном и многообразно обусловленном виде, чем это предполагается постулатом о левополушарном доминировании[84] и чем это может показаться в ходе наблюдений за его простыми внешними проявлениями. До недавнего времени господствовала точка зрения, согласно которой асиммет­рия в ее моторном и сенсорном выражении присуща всем позвоночным живот­ным, но межполушарная асимметрия филогенеза не «является основой психиче­ской деятельности человека, возможно морфо-функционально закрепленной со времен неандертальцев»[85]. Что же касается животных, то у них она носит скорее стохастический характер. «Животное рождается с симметричными полушария­ми, но в процессе онтогенетического развития случайные явления окружающего мира, действующие неоднозначно на левое и правое полушария, могут приводить к функциональной асимметрии»[86]. Таким образом, у животных существует не­кий психо-физиологический потенциал асимметрии функций, но проявляется он главным образом под действием ситуативных внешних факторов или в результате целенаправленной обучающей деятельности человека, что объясняет, в частности, совершенно особое «человекоподобное» поведение домашних животных[87]. Впро­чем, работы В. Л. Бианки и его коллег доказывают, что у большинства видов жи­вотных все же существует индивидуальная межполушарная асимметрия, а у не­которых также и видовая[88].

Установлено, что морфологическая асимметрия ЦНС свойственна певчим пти- цам[89], и связано это, что характерно, с высокой интенсивностью и специализацией звуковых сигналов. Примечательно и то, что у животных левый мозг функцио­нально связан с моторными функциями. Еще в 1970-х гг. была выдвинута гипо­теза, согласно которой моторные механизмы левого полушария стали базой для семиотико-символической и дискурсивной деятельности, поскольку ориентиро­ваны были на развитие некоторых специфических видов двигательной активно- сти[90], в том числе тонкой мышечной настройки губ, гортани и языка. Здесь, прав­да, встает проклятый вопрос о первопричине (если здесь ее вообще правомерно искать): все эти настройки - порождение уже имевшихся изначально способно­стей левого мозга, или сам левый мозг развивался под действием обратных раз­вивающих импульсов двигательных центров? Однако в любом случае важно, что пробуждение дискретных когнитивных технологий левого полушария в антропо­генезе связано с упомянутым стягиванием в мозг снятого (в Гегелевом смысле) опыта моторной когнитивности, ибо именно она обретается в пространстве вре­менных длительностей и каузальных зависимостей.

Независимо от того, можно ли считать межполушарную функциональную асимметрию мозга видовым отличием человека от животных, очевидно, что имен­но антропогенез шаг за шагом эксплицировал весь комплекс нейрофизиологиче­ских и, соответственно, когнитивных режимов и возможностей, связанных с этой асимметрией, переведя его из потенциального в актуальный план. При этом по­лемика когнитивных техник - «древних» правополушарных и пробуждающихся левополушарных - стала источником не только патологичности и сумеречности раннего сознания, но и его имманентного развития.

Архаичность и связанная с ней устойчивость нейродинамической базы правопо­лушарной когнитивности и более позднее формирование левой гемисферы косвен­но подтверждается наблюдениями практикующих врачей-нейрофизиологов. Так, известно, что правое полушарие легче и быстрее восстанавливается после различно­го рода поражений, причем болезненные изменения нередко распространяются и на левое полушарие. Наоборот - практически никогда.

При этом чрезвычайно важно, что нарастающая в филогенетическом ряду ак­тивизация левого полушария и в ходе этого процесса «сворачивание» в мозг мо­торной когнитивности отнюдь не были направлены на немедленное приобрете­ние каких либо адаптационных преимуществ в русле горизонтальной эволюции: культурно-исторический опыт показывает, что, по крайней мере, для базовых про­грамм жизнеобеспечения наиболее адаптивно выигрышными выступают как раз не лево-, а правополушарные когнитивные режимы[91]. Иное дело, что постепенное вторжение левополушарных когнитивных практик меняет не только структуру, но и само содержание этих программ.

Интересно высказывание В. П. Алексеева: «Нельзя, однако, не отметить важ­ное обстоятельство, которое появляется, как только мы соприкасаемся с про­блемой симметрии и морфологии человека и его предков. Уже у ископаемых гоминид мы имеем доказательство тому, что на симметричную относительно про­дольной, или, как говорят анатомы, саггитальной, плоскости тела морфологиче­скую структуру наложилась функциональная асимметрия, преимущественное использование в рабочих операциях правой руки и вообще противопоставление в рабочих процессах правой и левой половины тела. Возможно, появление по­добной асимметрии связано с парной функцией мозговых полушарий и является следствием каких-то пока не вскрытых тенденций в эволюции мозга. Важно ска­зать, что роль этой парной функции особенно существенна в обеспечении про­странственной ориентировки, а последнее обстоятельство имело особое значение в антропогенезе при усложнении способов охоты, освоения пещер под жилища, эксплуатации достаточно обширных территорий.»[92] Здесь ключевое слово - «на­ложилась». Именно в наложении коренится рождение нового качества, постро­енного на имманентной, внутрисистемной диалектике симметрии и асимметрии и охватывающего цепь эволюционного движения по линии физиология мозга - психика - ментальность - сознание. Именно замыкание системы на себя посред­ством интериоризации внутреннего симметрийно-ассимметрийного двигателя и стало, по-видимому, решающим фактором «выталкивания» из природы, сколь бы ни были важны другие сопутствующие и параллельные морфологические из­менения. А пещеры, территории, способы охоты и прочее - это частные следствия, что мы видим уже «на выходе», в исторически обусловленных социокультурных практиках. Среди этих следствий не стоит пытаться выделять главные и второ­степенные - можно их группировать в разных комбинациях в зависимости от на­правленности исследовательского интереса.

С доминантностью полушарного реагирования связана и поисковая актив­ность, которую мы пока оставим в стороне, ибо она в своих надприродных прояв­лениях располагается уже по ту сторону Рубикона под названием «смыслогенез». Потому и прямая связь особенностей межполушарного доминирования с кон­кретным исторически обусловленным поведением тех или иных этнокультурых групп[93] представляется методологически сомнительной - выпадают весьма важ­ные опосредующие звенья. При этом идея обусловленности тех или иных куль­турных практик, связанных с МФА когнитивными режимами, как правило, при­обретает упрощенный до вульгарности и мифологизированный вид.

Универсальность симметрийно-асимметрийной организации порождает ис­кушение сформулировать в синергетическо-натурфилософском духе некую все­охватную формулу - этакую универсальную отмычку.

«Развивающаяся система постоянно стремится к устойчивости, выражающейся в симметрии формы, внутри которой и развивается ее функциональная асимметрия, неизбежно приводящая к разрушению сложившийся морфологической симметрии (и тем самым устойчивости), по достижении чего система изменяет свое состояние на качественно новое, предопределяющее возникновение иной формы морфологи­ческой симметрии, внутри которой параллельно развивается и качественно новый уровень функциональной асимметрии»[94].

Ах, если бы алгоритм эволюции систем был так прост! Если бы люди вели себя так же, как молекулы газа или, в крайнем случае, как рептилии! Если бы еще сами понятия симметрии и асимметрии не нуждались в более глубоком, надэмпириче- ском (не хочется говорить - философском) обосновании! Если бы АС, не обладая диалектикой двойной субъектности в дихотомии человек - культура, качественно не усложняла бы все режимы самоструктуризации, переводя их в модус смысло- образования! Если бы необходимость введения в область анализа множества новых, не свойственных до-антропным системам параметров не сводила выше­названный закон симметрийно-асимметрийных отношений к самой общей и аб­страктной, хотя и верной по сути формуле! Впрочем, некоторые выводимые из нее положения можно принять и «напрямую». Например, непосредственная связь между степенью выраженности функциональной асимметрии, скоростью внутри­системных процессов и общим внутренним напряжением системы обнаруживает­ся на любом уровне опосредования. К столь же очевидным, сколь и абстрактным следствиям можно отнести отмеченную психологами склонность человека к не­мотивированному, с точки зрения удовлетворения базовых жизненных программ, созданию конфликтных ситуаций[95] (говоря синергетическим языком - к созда­нию неравновесия) и его стремление выходить за любые предустановленные гра­ницы и т. д. и т. п. Но главное - с феноменом МФА связан широчайший спектр программных трансформаций перехода от природного к социокультурному: от формирования языка и изготовления артефактов к выстраиванию постприрод- ных режимов гендерных отношений.

Итак, при всех оговорках, можно считать установленным, что левое полуша­рие контролирует дискретизацию информационных потоков, поступающих из окружающего мира, комбинирование смысловых элементов и соответственно заведует такими уже собственно культурными программами как лингвистиче­ские, абстрактно-логические и математические, осуществляет операции по фор­мализации и знакообразованию. Правое полушарие ведает образно-сенсорными и интуитивно-подсознательными функциями, организует пространственное вос­приятие и топографическую память.

Весьма показательно, что такая «правополушарная» память инкультурацией неизменно уничтожается как атавизм (докультурной универсальной эмпатической связи психики всякого живого существа с природным континуумом). Такого рода память присуща, как показывают исследования, «умственно отсталым или куль­турно недоразвитым детям. По мере врастания примитивного человека в культуру мы будем наблюдать спад этой памяти, уменьшение ее, подобно тому, как мы на­блюдаем это уменьшение по мере культурного развития ребенка»[96]. В связи с этим осмелюсь высказать предположение, основанное на многочисленных археологи­ческих свидетельствах ритуальной трепанации черепа. Смысл этой практики за­ключался, среди прочего, и в бессознательном стремлении блокировать развитие и проявление левополушарных функций, причем отнюдь не только в целях лечения посттравматических расстройств. «...Трепанационная активность древних хирургов должна рассматриваться в неразрывном контексте с общими действиями магическо- терапевтического свойства, основанными на физиологически обусловленной по­требности изменения сознания человека. По-видимому, разнообразные попыт­ки изменения сознания сопровождали религиозную и магическую деятельность. ...Как наиболее радикальное средство трепанирование могло не только преследовать цель непосредственного лечения травмы, но и устранять “неправильное” поведение больного или способствовать появлению новых свойств и качеств у здорового, но специально избранного по каким-то причинам человека[97]. Еще более очевидные вы­воды о ритуальном характере трепанаций вытекают из исследований южноамери­канских и мезоамериканских культур[98]. Так, у народности паракас (Перу, I до н. э. - I тыс. н. э.) отмечается массовое (!) трепанирование черепов, причем практикова­лись такие приемы как выпиливание квадратных или прямоугольных пластинок, высверливание дырочек по кругу, срезание кости и др. В некоторых случаях отвер-

99

стия закрывались золотой пластинкой»[99].

В правом полушарии преобладают функции, связанные не с аналитическим, а с синкретическим и впоследствии синтетическим восприятием. Это невер­бальные, слуховые, незнаковые визуальные, соматосенсорные и моторные сиг­налы, позволяющие воспринимать внешнюю реальность синкретично, целостно и симультанно, без разделения на составные элементы. И хотя на основе опытов с расщепленным мозгом (Р. Сперри, Дж. Эклс и др.) утвердилась теория «пере­менной доминативности», согласно которой доминантные отношения меняются в зависимости от выполняемых функций, в общем можно утверждать что «...левое полушарие у людей специализируется на вербально-символических функциях, а правое - на пространственно-синтетических»[100]. При этом правополушарное восприятие кучно: после целостного схватывания некоего гештальта концентри­рованное восприятие почти спонтанно переносится на другой элемент. И, конечно же, особенно важно подчеркнуть, что более древние правополушарные функции ориентированы на адаптацию[101]. Именно они служат психическим проводником вписывания в среду, т. е. работают на горизонтальную эволюцию в природе, что согласуется, в свою очередь, с общей ориентацией правого полушария на удержи­вание психики в континууме когерентных связей. Поэтому еще в 70-х гг. прошло­го века было замечено, что правополушарная когнитивность соотносима с Фрей- довой сферой подсознательного[102].

Одним из известных, но явно недооцененных аспектов МФА является то, что ее эволюционная динамика неравномерна в гендерном отношении. У женщин МФА в целом выражена слабее, чем у мужчин. Об этом важнейшем не только для морфофизиологической, но и для культурной эволюции обстоятельстве упоми­нают, как правило, как-то уклончиво и вскользь. А между тем здесь мы сталки­ваемся с одним из фундаментальных факторов культурной эволюции. Благодаря менее выраженной асимметрии полушарных функций, женщина сохраняет «ата­вистическую» склонность к правополушарному доминированию, что отражается на широком комплексе социально-культурных ролей и функций. Женщина легче впадает в глубокий транс и вообще в любого рода ИСС, вследствие чего в услови­ях прогрессирующего левополушарного отпадения от природного психизма она способна была «узурпировать» медиативные функции по налаживанию связи первобытного коллектива с природным универсумом, т. е. более эффективно осу­ществлять ритуально-магические функции: колдовские, шаманские, знахарские. Впрочем, эти возможности в полной мере актуализовались лишь к эпохе неолита, и на то были свои причины.

Несомненно, что нарастающее размежевание поведенческих и социальных мо­делей по гендерному признаку в немалой степени было простимулировано также МФА, хотя и здесь имелся немалый природный «разбег». Еще В. А. Геодакяном была сформулирована концепция, согласно которой разделение полов в эволю­ции связано было с потребностью сохранить стойкость морфофизиологических признаков вида и при этом достаточно гибко реагировать на значительные изме­нения среды[103]. Женский пол у большинства видов выступает в качестве «храните­ля» признаков вида, а мужской осуществляет поисковую стратегию («пробные ва­рианты») модификаций для новых признаков. Поэтому представители женского пола обладают большим диапазоном фенотипических вариантов генотипа, а муж­ские - меньшим, ибо на них и «работает» отбор. Этим и объясняется большая чув­ствительность особей мужского пола к неблагоприятным условиям среды. Также очевидно, что изначальные «естественные» диспозиции могут существеннейшим образом корректироваться «надстроечными» культурными программами, а мост между ними перебрасывает, в частности, МФА (для такого вывода вовсе не тре­буются доходящие до абсурда аргументы радикальных последователей М. Фуко, утверждающих, что гендерные различия задаются исключительно социокультур­ными факторами).

И последнее, на чем необходимо остановиться при анализе эволюционного значения МФА. Генезис человеческого сознания в его нейрофизиологическом аспекте начался не с внезапного и самопричинного развития левополушарной когнитивности, хотя к тому и были свои собственные эволюционные стимулы. В раннем антропогенезе, а возможно, отчасти и позднее левополушарная когни- тивность играла, как это ни парадоксально, компенсаторную роль. Разбалансиров- ка природных режимов и ритмов психосенсорной и моторной активности у ран­них гоминид привела к тому, что дапазоны правополушарной перцепции сбились со своих природных настроек и стали принимать предельно расширенный спектр психических паттернов (к этому положению еще придется неоднократно обра­щаться). Поэтому психика оказалась патологически перегруженной «безразмер­ными», размытыми, расфокусированными гештальтами, далекими от релевант­ности стандартно-инстинктивным программам природного психизма, но зато максимально приближенными к прямому, т. е. минимально опосредованному) по­гружению в трансцендентные глубины импликативного (запредельного) мира. То, что именно расплывчато-кучные рецептивные комплексы раскрывают психику для образов и сигналов импликативного мира (ИМ), достаточно очевидно: здесь отсутствует дискретизация целого и интенциональная фокусировка его элемен­тов - психическая предпосылка формирования опосредующего кордона рефлек­тирующей самости, в конечном счете порождающая субъективное Я. Вот почему активизация правополушарной когнитивности - это не только архаизация пси­хики, направленная в сторону докультурных природных режимов, но и коридор, ведущий в глубины бессознательного.

Такое состояние психики было крайне болезненным и опасным. Не говоря уже о том, что запредельный мир «не любит» никого слишком глубоко в себя впускать. Единственным выходом, если говорить о потенциале психофизиологических из­менений, было компенсаторное наращивание левополушарных когнитивных функ­ций. Функции эти: фокусировка, дискретизация, локализация в пространственно­временных координатах, фрагментирование исходных кучных и рыхлых единиц (гештальтов) правополушарной перцепции, комбинаторика и компоновка их элементов - по мере бурного роста левого полушария стали проявляться задолго до развития речи, надситуативной активности, сознательного оперирования арте­фактами и т. д. В результате в итоговых психических актах, которые еще только начали преобразовываться в акты мышления, стереометрия когерентной доми­нанты правополушарной рецепции и когнитивности стала медленно, но неуклон­но разбавляться «уплощенной» темпоральной каузальностью с ее иерархически­ми и субординационными связями.

Сказанное важно и в контексте антипровиденциалистской аргументации эво­люционного процесса. Левое полушарие развивалось не для того, чтобы через пару миллионов лет люди смогли пользоваться развитой речью и письмом со все­ми вытекающими из этого прогрессивными последствиями. Изначально это раз­витие лишь компенсировало патологически (вследствие эволюционной болезни) возросшие возможности правополушарной перцептивности. Почти безразмерные и диффузно размытые правополушарные перцептивные гештальты вырвались за отведенные природой рамки. Здесь уместно напомнить о двух важных для эво­люционного процесса обстоятельствах. Первое - проявление закона самоограни­чения (см. гл. 1). И второе - дрейф функциональной доминанты. Далее под этими терминами я буду понимать процесс, в силу которого всякое существенное яв­ление, структура или институт (если речь идет об обществе) со временем имеет свойство менять свою основную функцию или их набор, а прежние функции либо отмирают, либо присутствуют латентно, работая в фоновом режиме (для менталь­ности человека - в бессознательном).

Подытожим. МФА есть частное проявление универсального принципа мор­фологической симметрии[104] и функциональной асимметрии, выступающего эво­люционным законом и двигателем межсистемных переходов.

МФА в том виде, в каком она сформировалась у человека, определяет органиче­ский и неустранимый дуализм самой человеческой сущности во всем многообразии ее проявлений и, соответственно, столь же органический (если хотя бы в некото­ром смысле, признать Кульутру организмом) и фундаментальный дуализм культу­ры как принципа надприродной системной самоорганизации. Таким образом, прин­цип дуализма, имеющий стержневое значение для смыслогенетической парадигмы, уже не может быть представлен как условная методологическая или эпистемоло­гическая выдумка, а обретает объективные основания за рамками спекулятивного философствования.

Отношения межполушарного доминирования, помимо локальных уровней, где действует закон «переменного доминирования», выступают фактором, во многом определяющим макропроцессы исторического становлении человеческой когнитивности - эволюции самой человеческой субъектности и, соответственно, культурно-цивилизационных конфигураций. Так, совершенно очевидно, что пе­реход к логоцентризму, тесно связанный с феноменом Осевого времени (в наших терминах - с Дуалистической революцией), отразил утверждение господства ле­вополушарного типа когнитивности, тогда как современный закат логоцентризма знаменует набирающий силу «правополушарный реванш».

ПРИБАВЛЕНИЕ

Поскольку правое полушарие заведует целостным симультанным восприяти­ем и, соответственно, является носителем интуиции, то именно оно и обеспечи­вает психике устойчивый контакт с имликативным миром и его когерентными суперпозициями. Ведь интуиция есть не что иное, как прямое считывание не­коего предсуществующего в когерентном/импликативном мире события, минуя линейно-дискретные и каузальные когнитивные процедуры.

Напомню, что мир свернутого (импликативного) порядка, в нашем дискурсе соотносимый с когерентной модальностью существования, в сознании опреде­ляется как мир трансцендентный, запредельный и т. п. У животных погружение в когерентный мир происходит совершенно органично и спонтанно. Более того, животная психика вообще постоянно, так сказать, в фоновом режиме, там пребы­вает. У предков человека, в силу пробуждения атипичной для животных формы проявления левополушарной активности[105], эти контакты с когерентным миром стали давать сбои и рассогласовываться. Показательно, что именно верхняя за­дняя часть теменной доли в левом полушарии оказалась, по данным нейрофизио­логии (опыты Э. Ньюберга), ответственной за выстраивание рефлектирующего кордона между внутренним миром переживающего Я и миром внешним. Развитие этой психической перегородки в левом полушарии и стало причиной «отключе­ния» психики гоминид от всеобщности природных психических «флюидов» и в конечном счете их выпадения из природного универсума и психического замы­кания на себя, со всеми вытекающими из этого последствиями. Собственно, сово­купность этих последствий и стала причиной возникновения Культуры.

Психическое замыкание предопределено было и самим столкновением право- и левополушарных когнитивных паттернов. И уже по другую сторону смыслоге- неза, на территории культуры, раннее сознание вынуждено было ощупью искать обратный путь в мир текучих и диффузных когерентных соответствий. И чем более усиливались левополушарные когнитивные техники, тем хуже это получа­лось. Потому и стала вырождаться самая древняя и самая эффективная «живот­ная» магия[106] нижнего и среднего палеолита: испорченное, разбалансированное со­знание, утрачивая способность вчувствования во внутреннюю когеренцию между вещами, цепляется за их внешнее,_ассоциативное сходство (развитие этой темы см. в гл. 3). И хотя чувство действительного родства субстанций угасало медленно (в этом отношении и современный первобытный человек даст сто очков вперед человеку культуры Модерна), связь по существу неуклонно заменилась связью по форме, по аналогии, ошибочно принимаемой за тождество. И на территории со­знания, в отличие от животной психики, расплывчатость, нечеткость границ пра­вополушарных паттернов все более стала продуцировать не спонтанный дрейф в континуум всеобщей когерентности, а пучки ассоциаций и коннотивные поля. Очевидно, уже эректусы искали обратный путь для погружения в когерентность посредством установления вторичных симпатических связей между внутренне родственными субстанциями с их пересекающимися смысловыми полями. Так, охра выступает магическим коррелятом крови, каменные рубила - магической имитацией отсутствующих у человека функциональных органов животных: ког­тей, клыков и т. п.

Импульс к трансцендированию - этот perpetuum mobile механизмов смыс- лообразования, неизбывная экзистенциальная потребность человека, корен­ным образом отличающая его от животного, - тоже результат полушарной ди­хотомии - столкновения и соперничества право- и левополушарных паттернов. И хотя трансцендирование со всей его культурной семантикой, включая и «авто­матическую» регенерацию имманентизуемых метафизических идеалов, не сво­дится к прямым проекциям эволюционного психического травматизма, оно, тем не менее, содержит его в своей основе.

2.4. ДИАЛЕКТИКА МОРФОФИЗИОЛОГИЧЕСКОЙ И КУЛЬТУРНОЙ ЭВОЛЮЦИИ

Итак, ранний культурогенез был ответом не столько на вызовы среды, сколько на вертикальное эволюционное выталкивание из биосистемы. Чтобы этот вывод обосновать зададимся вопросом: независимы ли друг от друга нисходящая линия морфофизиологичекой эволюции и восходящая линия раннего культурогенеза, подобно тому, как биология и история культуры существуют как разные научные дисциплины? Никоим образом. Ранний культурогенез протекает не в отрыве от морфофизиологической и психической эволюции, не где-то рядом с ней или на ее фоне. Генезис культуры оказывается не «сопутствующим явлением» или по­бочным следствием антропогенеза, а его внутренним фактором, придающим меж- системной переходности диалектические черты. Речь идет не о плавном сопряже­нии или «вытекании» культурной эволюции из природной по принципу эстафеты, а о бисистемной диалектике взаимодействия нисходящей (биологической) и вос­ходящей (культурной) линий развития. Это означает, что мы не вправе: отрывать ранние формы культуры от содержания и динамики морфофизиологических изменений; трактовать культуру как нечто изначально самопричинное и само­довлеющее, как некий новый способ решения биологических задач, которые по каким-то не вполне понятным причинам вдруг перестали решаться прежним био­логическим образом.

Картина антропологической эволюции во многом еще не ясна[107], но в любом слу­чае она давно ушла от наивной схемы «выстраивания в затылок»: фамногенети- ческая модель наглядно показывает длительное сосуществование стадиально раз­ных биологических видов с присущими им археологическими культурами. Однако можно проследить, не упуская из вида всей сложности этого сосуществования, внутреннюю диалектику сколь угодно размытой, но все же магистральной линии.

Опережающее развитие мозга в условиях пониженной мутагенности и за­медления эволюционных реакций «подтягивало» за собой комплекс морфофи­зиологических изменений, что и составляло ключевую «интригу» нисходящей (биологической) эволюционной линии. Приблизительно до среднемустьерской эпохи господство этой нисходящей линии заключалось в том, что прото- и ран­некультурные практики не оказывали никакого (или почти никакого) встречно­го воздействия на ход морфофизиологических изменений. Изначально культура представляет собой точечные очаги поражения, деформации природных функций и регулятивов, а ее ранние феномены - не более чем полуспонтанные реакции на эволюционные аномалии антропогенеза как вертикального направления эволю­ции. Реакции эти содержательно абстрактны, предельно синкретичны и однотип­ны (этим, в частности, объясняется чрезвычайно близкое сходство номенклатур каменных артефактов нижнего палеолита, существенно разнесенных во времени и территориально и даже имеющих своими носителями разные биологические виды). Это свидетельствует о том, что комплекс видовых морфофизиологических изменений, протекая в имманентном процессуально-темпоральном режиме, авто­матически не вызывал прямых и синхронных изменений в культурных практиках. Последние на этом этапе были лишь общими и типичными для_разных биологи­ческих видов реакциями на проявления эволюционной болезни.

Изначально будучи не более чем побочным эффектом (эпифеноменом) бур­ного роста неокортекса, протокультурные практики выступали в роли стихийной корректирующей самонастройки витальных (прежде всего психических) про­цессов, разладившихся вследствие патогенности антропогенетического процес­са и возникающих при этом дисфункций. Не имея собственной эволюционной интриги, эти практики оказывались всецело (или близко к тому) подчиненными направленности и динамике морфофизиологических изменений. Поэтому между эволюцией артефактов (главным образом орудийных индустрий) и видовой эво­люцией их носителей не наблюдается согласованности: и в нижнем, и в среднем палеолите носителями подчас до идентичности близких каменных индустрий вы­ступают, как уже говорилось, разные виды. Причем эволюция культурная на этом этапе по темпам еще отстает от эволюции биологической: носителями ашельской каменной индустрии могли быть как архантропы, так и более, казалось бы, «про­двинутые» ранние палеоантропы.

Иными словами, в нижнем палеолите очаги протокультуры носят по отноше­нию к «мейнстриму» видовой эволюции подчиненный и периферийный харак­тер, а их функция связана прежде всего с поиском психической и, соответствен­но, поведенческой коррекции. В связи с подчиненным положением культурной эволюции по отношению к морфофизиологической темпы культурной динамики отстают от скорости видового эволюционирования. Хотя вопрос о носителе пер­вых артефактов олдувая до конца не прояснен, есть все же основания считать, что этот носитель сформировался как вид прежде, чем стал изготавливать первые га­лечные артефакты. Дальше ситуация более ясна. Древнейшие останки эректусов датируются 1,9-1,8 млн лет назад, а типичная для них ашельская каменная ин­дустрия появляется не ранее 1, 6 млн лет назад (датировку иногда сдвигают до 1,7 млн лет, но это сути дела не меняет)[108]. Такое отставание наблюдается и позд­нее: неандертальцы появились раньше, чем «закрепленная за ними» мустьерская культура. Но вот что особенно важно: временная дистанция неуклонно сокраща­ется. Культурная эволюция медленно, но верно высвобождается из сковывающей оболочки эволюции видовой и разворачивает свои имманентные, т. е. уже соб­ственно культурные противоречия. Но пока оболочка видовой эволюции остается скрепляющим и сдерживающим контуром, имманентные противоречия культуры как саморазвивающегося образования не могут вырваться на «оперативный про­стор». И потому темпы раннего культурогенеза остаются низкими, а сама форма существования культуры - точечно-синкретической.

Видовая эволюция опережала культурную и у ранних сапиенсов. Человек со­временного физического типа появился еще около 195 тыс. лет назад[109], но как но­сители нового культурного качества сапиенсы проявили себя значительно позже (по меркам ускоряющихся процессов). По-видимому, лишь 70 тыс. лет назад па­леокультура обрела достаточный потенциал внутренних противоречий и стала ориентировать растущий мозг на направленное смыслообразование и обеспече­ние соответствующих когнитивных процессов и практик.

Эпоха около 70 тыс. лет назад, примечательная во многих отношениях [110], стала одним из тех подспудных и почти не проявленных переломов, которые предо­пределяют последующие культурные революции. В данном случае - культурный взрыв ориньяка. Впрочем, устремленность к ориньяку по прохождении точки перелома кое-где все же себя обнаруживает. Так, в найденной К. Хиншелвудом в Южной Африке пещере Болмбос впервые за пределами Европы обнаружены принадлежавшие сапиенсам настенные росписи. Датируется они временем около 77 тыс. лет назад.

Прохождение точки перелома (около 70-60 тыс. лет назад) стало, по-видимому, роковым для неандертальцев и триумфальным для сапиенсов. Если временной отрезок между homo heidelbergensis и homo neanderthalensis можно считать «зо­лотым веком» первобытности - точкой относительного равновесия нисходящей (морфофизиологической) и восходящей (культурной) эволюционных линий[111] - то появление мустьерского подвида человека разумного[112] ознаменовало выход на «финишную прямую» видовой эволюции. Шлейф морфофизиологических изме­нений с тех пор захватывает лишь подвидовой уровень[113]. С этого периода дораз- витие морфофизиологических черт человека более не оказывает существенного влияния на эволюцию культуры. Последняя теперь детерминируется факторами эволюции психической - переходного звена между морфофизиологией и мен­тальностью. Так, досубъектная диалектика морфологической симметрии и функ­циональной асимметрии на уровне природных форм обнаруживает себя в нейрон­ных структурах мозга и вторичным образом кодируется в психических паттернах МФА. При этом она, как и весь опыт предшествующей эволюции встраивается в организацию мозга, уже ментально продуцирующего смысловые ряды, органи­зованные по принципу двухполюсной системы субъективно переживаемых и цен­ностно окрашенных оппозиций.

Таким образом, применительно к указанному периоду можно говорить об от­носительном выравнивании темпов биологической и культурной эволюции, а за­тем - о начале выраженного и нарастающего встречного воздействия культурных факторов на затухающую и последними все более корректируемую эволюцию видовую, несколько позднее - и подвидовую. Вырвавшись из «упаковки» био­процессов, но продолжая тем не менее в значительной степени от них зависеть, динамика культурного развития постепенно выходит на доминирующие позиции, и ее встречное влияние на ход морфофизиологических изменений преобразуется в общеэволюционную магистраль. При этом ускорение темпов культурной эволю­ции, начиная примерно с позднемустьерской эпохи, оказывается причиной нарас­тающего диалектического напряжения между восходящей и нисходящей линия­ми межсистемного перехода.

Приспособление к внешним условиям жизни сменяется приспособлением к давлению искусственного отбора. Пройдя в среднемустьерскую эпоху своего рода точку равновесия, процесс переламывается: теперь биологическое развитие корректируется и направляется имманентной логикой культурогенеза, и запазды­вание морфофизиологических изменений по отношению к культурной эволюции, т. е. ситуация, обратная той, что в нижнем палеолите, оказывается причиной ис­черпания потенциала жизнеспособности видов. Впечатляющим проявлением кор­ректировки инерционных биоэволюционных процессов под задачи становящейся культуры может служить переориентация у кроманьонцев увеличения мозгового вещества у неандертальцев на его структурную «переупаковку», что имело хоро­шо известные эволюционные последствия.

Уменьшение объема мозга у кроманьонцев по отношению к неандертальцам объясняют также и резко возросшей специализацией популяций сапиенсов, ко­торая «приводила к элиминации или территориальному выдавливаиню наиболее интеллектуально развитых, но несоциализированных особей. По этой причи­не за последующие 5 тыс. лет средний объем мозга наоантропов упал с 1545 до 1403 см3»[114]. ГЭВ горизонтального направления в свои права вступают уже и в но- вообразуемой надприродной сфере, которой еще только предстоит в своем раз­витии достичь состояния системы.

Отметим, что ускорение темпов культурной эволюции не может быть обусловле­но какой-либо одной или даже главной причиной, каковой обычно считают прогрес­сию информационных взаимодействий. Эта причина, если и оказывалась главной, то не в раннем культурогенезе, когда живущие рядом популяции могли на протяже­нии долгих тысячелетий не иметь между собой никаких контактов. Ускорение куль­турной эволюции задается имманентно нарастающей динамикой всего комплекса внутрикультурных противоречий, основанной на бинарной поляризации_смыслов, которая присуща становящемуся культурному сознанию. А динамизация информа­ционных взаимодействий, тесно связанная в раннем культурогенезе с демографи­ческими и миграционными процессами, это не более чем один из внешних планов выражения этого комплекса и его последствий.

Отмеченная выше точка перелома тенденций фиксирует момент, с которого можно наблюдать обратное (встречное) влияние раннекультурных практик на ге­нотип. И влияние это, лавинообразно нарастая, в конечном итоге привело к верх- непалеолитическй революции.

Вопрос о возможности кодирования культурного опыта в генах стал в некото­ром смысле камнем преткновения. Одни авторы о таком кодировании говорят как

о само собой разумеющемся факте, другие с той же уверенностью указывают на его недоказанность. Дело, как всегда в таких случаях, в парадигматике и методологии. Но пока не будем останавливаться на этом вопросе.

Если же рассмотреть весь период диалектического взаимодействия морфо­физиологической и культурной эволюции, то в нем можно выделить две точки (точнее эпохи), соответствующие пикам эволюционной болезни. Первая связана с миром хабилисов и их родственников на кусте эволюции: кениантропов, ко­торым, как уже говорилось, возможно, и принадлежит честь совершить первую технологическую революцию[115], и homo ergaster. Именно в этот период морфофи­зиологических изменения достигли такого уровня, на каком самонастройка и кор­ректировка жизненных процессов в рамках одного лишь видового кода оказалась недостаточной или вовсе невозможной. С подобной проблемой в той или иной мере сталкивались еще приматы, а затем австралопитеки. Но в наибольшей сте­пени от комплексных последствий неотенических изменений и выпадения из «нормального» русла горизонтального эволюционирования пострадал именно ха- билис. Это странное существо, как уже отмечалось выше, парадоксальным обра­зом сочетающее в себе «прогрессивные» и «регрессивные» черты, ярко иллюстри­рует противоборство вертикальных и горизонтальных направлений ГЭВ. Имея вес мозга в 500-650 г, что существенно больше, чем у типичных австралопите­ков, хабилис, соответственно, производил на свет более «головастых» детенышей. В русле развития неотенического комплекса это усиливало половой диморфизм: самки имели бедра более широкие, чем самцы. При этом у хабилиса прослежи­ваются признаки начала «переупаковки» мозгового вещества: «атавистическая» затылочная часть уменьшается в пользу «человеческих» долей мозга - лобной, теменной и височной. Продолжаются начавшиеся еще у ардипитеков редукция клыков и утончение слоя зубной эмали. Отмечается расширение ногтевых фа­ланг, что указывает на развитие пальцевых подушечек и, соответственно, кинесте­тического аппарата. Однако наряду с этими и некоторыми другими признаками вертикальной эволюции у хабилиса присутствуют и признаки горизонтального эволюционирования. Так, в его анатомии (в частности, в строении кисти) наря­ду с более совершенной формой бипедализма прослеживаются черты приспосо­бления к лазанию по деревьям. И при этом первый палец стопы хабилиса не был отведен в сторону, а так же, как у современного человека, располагался вместе с другими пальцами. Это указывает на то, что нога его полностью была приспо­соблена только к двуногому передвижению. Несмотря на расширение, по сравне­нию с австралопитеками, черепа в подглазничной и теменно-затылочной части, «лицо» хабилиса с надглазничными валиками, плоским носом и выступающими вперед челюстями еще очень архаично, а мозг, несмотря на намечающееся поле Брока, имеет округлый эндокран и отсутствуют точки роста. Таким образом, homo habilis - главный герой протокультурной эпохи - наиболее впечатляющее вопло­щение кричащих противоречий разнонаправленности ГЭВ и потому - главная жертва эволюционной болезни.

Такое эволюционное «приключение», несомненно, привело бы к вымиранию[116] не только отдельных видов, как это собственно и происходило, но и всех гоминид вообще, если бы не ряд их морфологических особенностей. Последние, не будучи эволюционно прогрессивными на более раннем этапе, именно теперь обнаружи­ли свою востребованность. И главное, прогрессирующая «на пике болезни» меж- полушарная асимметрия мозга в контексте бурного роста неокортекса позволила использовать все эти морфофизиологические особенности, переориентировав их если еще не на собственно культурный, то по крайней мере на уже не совсем при­родный путь развития.

Второй пик болезни - позднемустьерская эпоха с ее главным героем - неан­дертальцем. Именно он оказался жертвой завершения системного перехода, ког­да раннекультурные практики вырвались из оболочки морфофизиологической эволюции и стали ее себе подчинять: разрозненные протокультурные программы складывались в единую взаимосвязанную систему. Полностью завершить этот процесс, оставаясь в границах своего биологического вида, неандерталец, вероят­но, не смог; видимо, остановка ставшего непродуктивным простого наращивания массы мозга и его более плотное и экономное переструктурирование обозначили предельные эволюционные границы. Неандерталец должен был уйти, и вытесне­ние его кроманьонцем совершенно закономерно. Взрыв манипулятивной актив­ности неандертальца - ответ психики на вызов второго пика антропологической болезни. Усложнение психики опережает ее интеграцию (сбалансированность и согласованность режимов). Отсюда невротичность, повышенная флуктуацион- ность и мутагенность манипуляционных процессов. И как результат - взрывное расширение артефактуального арсенала. Драма неандертальца, таким образом, заключалась в критическом опережении культурной эволюционной линией, с ее собственными противоречиями, линии морфофизиологической, уже почти пол­ностью свернутой до процессов оформления нейрофизиологической и функцио­нальной системы мозга.

Указанное опережение подтверждается тем, что некоторые из наиболее ранних верхнепалеолитических культур, например, шательперронская (38-33 тыс. лет на­зад) созданы были, как оказалось, неандертальцами (до сравнительно недавнего времени их участие в верхнепалеолитической революции не признавалось). Ино­гда «оправдание неандертальцев», у которых, как выяснилось, и с лобными долями все было в порядке[117] (что, впрочем, нельзя считать окончательно доказанным). Дело доходит и до постановки проблемы об «авторстве» ориньяка. Будь этот вопрос ре­шен в пользу неандертальцев, вышеприведенная модель диалектической динамики культурной и морфофизиологической эволюции получила бы дополнительный ар­гумент, каковых, впрочем, и без того достаточно.

Осталось добавить, что в описании и трактовке раннего культурогенеза я наме­ренно избегаю апелляций и привязок к так называемой «трудовой» теории. Сразу признаюсь, что решительно отвергаю всякого рода трудовые теории, основанные на грубой модернизации утилитаристских мифов XIX в. и вызванной ими устой­чивой психологической инерции. Утверждаю, пока чисто постулативно, что из­готовление первых артефактов, по своей когнитивной основе будучи по меньшей мере полубессознательным, а по своим функциям в высшей степени синкретич­ным, лишь в минимальной степени служило утилитарным и прикладным целям. Не труд и не производство были главными побудительными мотивами в создании первого поколения вещей, а также протоязыковых морфем и иных артефактов, в раннем культурогенезе связанных в единый синкретический комплекс. Однако подробнее к этой теме обратимся позже.

Итак, подытожим. Характер переходности в эпоху антропогенеза и ранне­го культурогенеза определяется двойной диалектикой бисистемных процессов: с одной стороны, противоречивым взаимодействием эволюционных режимов биологической и протокультурной сфер и, с другой - имманентными противо­речиями, развивающимися по мере становления и эмансипации самой культур­ной сферы как таковой. При этом доминанта в итоговой равнодействующей этой двойной диалектики смещается от первого ко второму и завершается с переходом биологической эволюции в фоновый режим инерционного доразвития. Тогда темпорально-ритмический отрыв культурной эволюции от биологической дости­гает такого масштаба, что последняя перестает оказывать на первую какое-либо заметное воздействие, как, к примеру, образование галактик не оказывают пря­мого влияния процессы на ход видообразования в биосистеме Земли. В верхнем палеолите происходит завершение видовой эволюции человека. Дальнейшие мор­фофизиологические изменения, спускаясь на подвидовой уровень (расообразова- ние), переходят в фазу инерционного доразвития, тогда как острие эволюционно­го вектора смещается в более узкую область психофизиологии, а затем в еще бо­лее узкую сферу ментальности и протекает теперь в пространстве типологий мен­


тальных конституций и соответствующих им социокультурных практик и кон­фигураций. Культура освобождается от сдерживающих детерминант видовой эволюции, что вызывает небывалый культурный взрыв верхнего палеолита. Так культура из антисистемы - вертикально-эволюционной оппозиции биосистеме - превращается в систему и вступает в фазу имманентного развития в режиме все более ослабевающей зависимости от материнской системы - природы. Впрочем, в полном смысле системного уровня культура достигает не ранее конца неолити­ческой эпохи. До этого времени она лишь система-в-себе, но уже - система!

Отмеченная бисистемная переходность определяет и временную длительность раннего культурогенеза, и его периодизацию, и его кризис и завершение, и эво­люционные итоги - становление мифоритуальной системы и начало человече­ской истории. Уже не естественные законы, включая и закон естественного отбора в его «чистых» природных формах, играют здесь главную роль (хотя, разумеется, они еще не отмирают полностью)[118], а становящаяся культура движет, организует и корректирует финал биологической эволюции. Так больное животное начинает выздоравливать.



[1]  В последние годы на основании молекулярных методов реконструкции филогенеза в се­мейство гоминид стали включать и африканских человекообразных обезьян, а в качестве под­семейств - и орангутанга, и гиббона. Но при этом вопрос об отнесении к роду homo хабили- сов остается дискуссионным. Так, некоторые антропологи считают правильным поместить хабилисов в род Australopithecus (см.: WoodB., CollardM. The changing face of the genius Homo // Evolutionary Anthropology. 1999. Vol. 8. № 6. P. 195-207), т. е. «породнить» его с прогрессивным грациальным австралопитеком. Другие авторы видят в нем первого достоверного предка чело­века, т. е. гоминида.

[2]  Речь идет об известном эссе «Человек - ошибка эволюции» (1969).

[3]  У А. Гелена и М. Шелера можно встретить такие формулировки как «биологически недо­статочное существо», «больной зверь», «дилетант жизни» и т. п.

[4]  См.: Демоз Л. Психоистория. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000; Поршнев Б. Ф. О начале че­ловеческой истории. Проблемы палеопсихологии. М.: Мысль, 1974; и др. (См. также более пол­ное издание: СПб., Алетейя. 2007)

[5]  Так, этологи, изучая поведение приматов, в частности их реакции на иммобилизационный стресс, приходят к выводу, что патология поведения выступает одним из важнейших факторов появления новых, эволюционно значимых форм поведения. См., напр.: Дерягина М. А., Бутов­ская М. Л. Модели поведения: Поведение при стрессе у приматов // А. Н. Корнетов, В. П. Само­хвалов и др. Этология в психиатрии. Киев, 1990. С. 174-199.

[6]  О патологиях в психике гоминид см.: Бунак В. В. Мозговая коробка // Ископаемые гоми- ниды и происхождение человека. М: Наука, 1966; Бунак В. В. Ранние стадии эволюции гоминид и начала прямохождения // Вопросы антропологии. 1976. Вып. 53.

[7]  Объяснение филогенетического развития гоминид мутагенными процессами предлага­лось еще Б. Киарелли. См.: Кочеткова В. И. Палеоневрология. М.: МГУ, 1973. Вообще в боль­шинстве работ наблюдается стремление ценой любых натяжек привязать факторы гоминизации к процессу адаптации к внешней среде. Такого рода «объяснения» нередко поражают своей обе­зоруживающей примитивностью. Так, согласно П. Л. Пику «резкие перемены в климате, про­исшедшие на планете 1 млн 600 тыс. лет назад, усилив процесс адаптации, привели к развитию у первых гуманоидов зачатков памяти и сознания и позволили им распространиться по земному шару» (Peaq P. Lhomme ecartel entre deux natures // Revue des deux Mondes. 1998. № 3). С такой же наивностью утверждают, что «нестабильность условий среды в плиоцене - повышенная вул­каническая активность, радиация, геомагнитные инверсии, с одной стороны, усложняли жизнь гоминид, а с другой стороны, создавали оптимальные факторы гоминизации» (Дерягина М. А. Эволюционная антропология. М.: УРАО, 1999. С. 73).

[8]  Здесь уместно вспомнить гипотезу А. А. Зубова, который считает, что в антропогенезе, как и во всей эволюции Вселенной, магистральной линией выступает тенденция к отбору на автономизацию (вектор нарастания субъектности. - А. П.) и большей независимости от среды. Причем инициаторами цепи ароморфозов выступали наименее специализированные формы, дающие начало высшим таксонам (Зубов А. А. Общие предпосылки гоминизации // Вопросы антропологии. 1983. Вып. 71. С. 29-41; Зубов А. А. Магистрализация и демагистрализация в хо­де эволюционного процесса // Там же. 1985. Вып. 75. С. 14-26).

[9]  См., напр.: Зубов А. А. Систематические критерии рода Homo и его эволюция // Вопро­сы антропологии. 1973. Вып. 43. С. 92-106; Герасимов И. П. Природа и развитие первобытного общества // Известия АН СССР. Сер. геогр. 1970. № 1. С. 5-8; Будыко М. И. Глобальная эволю­ция. М.: Мысль, 1977; Величко А. А. Природа у колыбели человечества // Природа. 1985. № 3. С. 35-45; Решетов Ю. Г. Темпы и факторы эволюции приматов // Биология и акклиматизация обезьян. М.: Наука, 1973. С. 90-93; и др.

[10]  Матюшин Г. Н. У истоков человечества. М.: Мысль, 1982.

[11]  Рамапитек - один из вариантов «азиатского пути» эволюционного формирования круп­ного прямоходящего примата, который был параллелен африканскому, но осуществлялся на основе не шимпанзе, а орангутанга. В этом эволюционном русле появились такие великаны как мегантроп и гигантопитек, а также рамапитек и сивапитек.

[12]  Здесь основным принципом выступает объяснение причин и механизмов преобразования целых экосистем со всеми входящими в них видами, включая гоминид. Другое дело, что коэ­волюция гоминид как компонентов изменяющихся животных сообществ с соответствующими им фаунистическими комплексами все же не может быть признана глубинным уровнем причин эволюционирования.

[13]  Пиаже. Ж. Речь и мышление ребенка. М., 1994.

[14]  В качестве одного из подтверждений этого тезиса можно указать на идеи и гипотезы С. Л. Рубинштейна и А. А. Ухтомского, которые в последние годы находят обоснование и под­тверждение не только в философском обобщении открытий в математике и физике, но также и в исследованиях «периодически эквивалентных процессов» (ПЭП) в биологии и физиологии. Исследования в этих областях выявили в организмах большое число относительно независи­мо функционирующих биоритмов, связанных с деятельностью клеток, тканей, органов и фи­зиологических систем. Так, чтобы подчеркнуть главную особенность открытых им биоритмов, Ф. Хальберг, использовал термин «циркадианные» (от лат. circa - около). Как оказалось, по­давляющее большинство биоритмов человека обладает собственной внутренней относительно гибкой временной организацией, лишь приблизительно соответствующей природным ритмам смены дня и ночи. При этом наименее подвижными являются биоритмы на внутриклеточном уровне, а наиболее свободными - биоритмы на уровне функциональных систем. Более того, были обнаружены так называемые свободно протекающие ритмы, временная организация ко­торых вынужденно подчиняется внешне задаваемым природой или условиями деятельности че­ловека ритмам.

[15]  Эта задача далеко не всем оказалась по силам, о чем свидетельствует факт вымирания ряда родственных человеку видов и подвидов гоминид в период ок. 1 млн лет назад и ранее. (См.: Оно С. Генетические механизмы прогрессивной эволюции. М., 1973). Здесь, однако, не следует упускать из виду несовпадение антропологической и культурной генеалогии; связи по линии предок - потомок в физическом аспекте не совпадают с аспектом преемственности культурной. Так, к примеру, хабилис, встраиваясь в линию относительно прямой культурной преемственности с современным человеком, скорее всего не является его прямым предком на древе физической эволюции. Таковым может оказаться какой-нибудь не обнаруженный на сегодняшний день вид.

[16]  В качестве классического примера можно вспомнить раннеиндустриальную эпоху, когда мигрирующие в город крестьяне становились городскими рабочими и поневоле вынуждены были вписываться в противоестественные для них производственные и бытовые ритмы. Это, в свою очередь, вызвало сильнейшую фрустрацию, обвальную архаизацию сознания, всплеск неомифологической эсхатологии и как следствие - рост революционаризма.

[17]  См. Tobias P. V. The brain of the first hominids // Origins of the Human Brain. Oxford, 1995. P. 74-76.

[18]  PfeifferJ. E. The creative explosion. An inquiry into the origin of art and religion. N.-Y. etc. Harper and Row, 1982; Гримак Л. П. Вера как составляющая гипноза // Прикладная психология. 2001; и др.

[19]  Особую популярность эта тема получила после работ авторов школы Анналов и М. Фуко.

[20]  Так, в отечественной науке еще Д. Н. Соболев обосновывал концепцию направленной из­менчивости, берущей начало уже с возникновения жизни (см.: Соболев Д. Н. Начала историче­ской биогенетики. Харьков: Госиздат Украины, 1924). А Л. С. Берг утверждал, что эволюцион­ный процесс представляет собой развертывание уже существующих зачатков: высшие признаки появляются у низших групп задолго до их полного развития у организмов, стоящих на более высокой ступени эволюции. При этом ряд признаков развивается в силу присущих самой при­роде организма автоматических причин и независимо от влияния внешней среды (см.: Берг Л. С. Номогенез или эволюция на основе закономерностей. Пг.: Госиздат, 1922). Автогенетического взгляда на антропогенез придерживались также Ф. Вайденрайх, Г. Ф. Осборн, Л. Больк и др. авторы.

[21]  Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л., 1947.

[22]  Причины «правильности» инстинктивного поведения - отдельный и невероятно сложный вопрос. После того как моторная теория инстинкта в начале 1970-х гг. зашла в тупик, и было предложено вообще избавиться от этого термина, на проблему инстинкта, похоже, просто мах­нули рукой.

[23]  См. замечание Б. Малиновского о том, что потребности «.мы соотносим не с индивиду­альным организмом, а скорее с сообществом и культурой», «лучше опустить понятие влечения в анализе человеческого поведения, пока мы не поймем, что мы должны пользоваться им иначе, чем зоопсихологи и физиологи» (Малиновский Б. Научная теория культуры. М., 1998. С. 87).

[24]  Здесь приходит на ум полузабытое гегелевское понятие инобытиия, трактуемое, разумеет­ся, уже в ином содержательном контексте.

[25]  С орудийной деятельностью дела у культуроцентристов еще хуже: высинилось, что ору­дийная деятельность широко распространена у самых разных видов позвоночных и даже бес­позвоночных. Мешкова И. Н. «Развитие психики» А. Н. Леонтьева - взгляд через шестьдесят лет // Традиции и перспективы деятельностного подхода в психологии. Школа А. Н. Леонтьева. М., 1999. С. 65.

[26]  O’ConnellJ. F. Empathy in chimpanzess: Evidence for theory of mind // Primates. 1995. Vol. 36. № 3. P. 397-410; Dunbar P. I. M. Theory of mind and the evolution of language // Approaches to the Evolution of Language. Cambridge, 1998. P. 92-110.

[27]  Byrne R. W. Machiavellian intelligence // Evolutionary Anthropology. Vol. 5. № 5. P. 172-180.

[28]  См. напр.: Фирсов Л. А. Высшая нервная деятельность обезьян и проблемы антропогене­за // Физиология поведения: нейробиологические закономерности. Л., 1982. С. 639-771; McGrew W. C. Chimpanzee material Culture: Implication for Human Evolution. Cambridge, 1992; Гудолл Дж. Шимпанзе в природе: поведение. М., 1992; Бутовская М. Л., Файнберг Л. А. У ис­токов человеческого общества. М., 1993; Бутовская М. Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. 1998. № 9. С. 87-99; Boesh C, Tomasello M. Chimpanzee and human cultu­res // Current Anthropology. 1998. Vol. 39. № 5. P. 591-614; Parker S. T., Mitchell R. W. The menta­lities of gorillas and orangutans in phylogenetic perspective // The mentalities of Gorillas and Orangutans. Comparative Perspective. Cambridge, 1999. P. 397-411; Whiten A., Horner V, Marshall- Pescini S. Cultural panthropology // Evolutionary Anthropology. 2003. Vol. 12. № 2. P. 92-105; Boesch C. Is culture a golden barrier between human and chimpanzee? // Evolutionare Anthropo­logy 2003. Vol. 12. № 2. P 82-91; и др.

[29]  Бутовская М. Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. 1998. № 9. С. 94.

[30]  Godman M, Porter C. A., Czelusniak J., Page S. L, Shneider H, Shoshani J., Gunnell G, Gro­ves C. P. Towards a phylogenetic classification of primates based on DNA evidence complemented fossil evidence // Molecular Phylogenetics and Evolution. 1998. Vol. 9. № 3. P. 585-598.

[31]  Brumann C. On culture and symbols // Current Anthropology. 2002. Vol. 43. № 3. P. 509-510.

[32]  Whiten A. Op. cit. С. 95-105.

[33]  См., напр.: Лопатина Н. Г. Сигнальная деятельность в семье медоносной пчелы. Л., 1971; Фриш К. Из жизни пчел. М., 1980 (1927). Довольно сложные способы передачи информации, кроме пчел, обнаружены также у муравьев (см.: Резникова Ж. И., Рябко Б. Я. Язык муравьев и теория информации // Природа. 1998. № 6).

[34]  «.Между человекообразными обезьянами и всеми остальными существует качественное различие, тогда как разница между первыми и человеком главным образом количественная» (цит. по: Hart D, Karmel M. P. Self-awareness and self-knowledge in humans, apes and monkeys // Reaching into Thought. The Minds of Great Apes. Cambridge, 1996. P. 325-347). При внимательном и непредвзятом изучении экспериментальных данных качественный характер границы между человеческим мышлением и психикой высших приматов обнаруживается вполне очевидно.

[35]  Зорина З. А. Эволюция разумного поведения: от элементарного мышления животных к аб­страктному мышлению человека // Этология человека и смежные дисциплины. Современные методы исследований / Под ред. М. Л. Бутовской. М.: Ин-т этнологии и антропологии, 2004. С. 175-189.

[36]  См.: Tribe without names for numbers cannot count. http://www.nature.com/news/2004/ 040816/full/news040816-10.html.

[37]  Объяснения этому находят в недостаточности наследственных реакций для осуществле­ния основных жизненных программ, что проявляется в раннем онтогенезе. Гросс К. Душевная жизнь ребенка. Киев, 1916. С. 71-72. Эта объяснение, впрочем, весьма поверхностно и само по­рождает множество вопросов.

[38]  Дубинин Н. П., Кукаркин А. З. Современная генетика поведения в поисках теоретических основ // Психологический журнал. 1986. Т. 7. № 6. Указанный фактор не подлежит простому вы­ведению из адапциогенеза хотя бы в силу его уникальности, не говоря уже о последствиях пси­хического развития, никоим образом не укладывающихся в стратегию приспособления к среде.

[39]  Хотя по отдельным направлениям, например, специализация и редукция зубной системы, маятниковые изменения в некотором диапазоне происходят.

[40]  Наиболее ранними до реконструкции открытых в 1992 г. ардипитеков свидетельствами бипедализма считались фрагменты скелетов Australopithecus anamensis, найденные в 1995 г. на севере Кении и датируемые 4 млн лет. Более ранние находки, в т. ч. и упомянутый Sahelanthropus tchadensis, остаются спорными.

[41]  Здесь модернизаторские фантазии трудовой теории доходят до комического абсурда. Вы­ходит, что идея трудовой деятельности априорно присутствовала уже у ранних гоминид, и им оставалось лишь составить «прогрессивный план» развития свой физиологии в соответствии с задачами предстоящей трудовой деятельности на несколько миллионов лет вперед. Вообще рецепторно-аналитический комплекс верхних конечностей сформировался спустя миллионы лет после освоения прямохождения и уже вне связи с жизнью на деревьях. Т. е. между переходом к бипедализму и изготовлением первых артефактов прошло не менее нескольких миллионов лет. Здесь, впрочем, возникает повод лишний раз напомнить, что только горизонтальная эво­люция работает как «слепой конструктор» и ничего не делает в расчете «на потом». Таким об­разом любой новый признак усваивается отбором лишь в том случае, если он обеспечивает виду конкретные преимущества в борьбе за существование здесь и сейчас. А автоморфизмы в русле эволюции вертикальной подчиняются уже совершенно другим законам.

[42]  Дубинин Н. П. Биологическое и социальное в человеке // Биологическое и социальное в развитии человека. М., 1977; Вишняцкий Л. Б. История одной случайности и происхождение человека. Фрязино: Век 2, 2005. С. 114-120.

[43]  О завиральной «акватической» гипотезе А. Харди не буду даже упоминать.

[44]  Критику адапционистских концепций бипедализма приводит Л. Б. Вишняцкий. См.: Виш­няцкий Л. Б. Человек в лабиринте эволюции. М.: Весь мир. 2004. С. 57-64.

[45]  Харитонов В. М. Лекции по антропогенезу и археологии палеолита. М., 1987; Хрисанфо- ва Е. Н. Древнейшие этапы гоминизации // Антропология. М.: ВИНИТИ, 1987. Т 2. С. 5-92.

[46]  Вернадский В. И. Научная мысль как планетарное явление / Отв. ред. А. Л. Яншин. М.: Наука, 1991.

[47]  Эти виды были вытеснены Kenyanthropus platuops (3,5-3,2 млн лет назад).

[48]  Воронцов Н. Н. Развитие эволюционных идей в биологии. М.: Изд. отд. УНЦ ДО МГУ: Прогресс-Традиция: АБФ, 1999.

[49]  Об отсутствии у предков гоминид специализации в типе локомоции см.: Юровская В. З. О предпосылках возникновения двуногости // Материалы японо-советского симпозиума «Про­блемы современной антропологии». Токио: Национальный музей науки. 1982. С. 27-41.

[50]   Речь идет о таких анатомических и физиологических дефектах как трудности при вына­шивании плода и при родах, дисфункции гемодинамики, пищеварения, кровообращения, сер­дечно сосудистой системы, боли в спине, варикозные расширения вен нижних конечностей и не­которые др. Причем у ранних предков человека все эти дисфункции проявлялись даже сильнее, чем у современного человека, ибо преимущества прямохождения у них были выражены куда более слабо.

[51]  См.: Аршавский И. А. К проблеме продолжительности жизни человека в свете данных сравнительного онтогенеза // Вопросы антропологии. 1962. Вып. 12. С. 73; Клягин Н. В. Проис­хождение цивилизации. М., 1996. С. 12-23.

[52]  Шмидт-Ниельсен К. Размеры животных: почему они так важны? М., 1987. С. 159-163.

[53]  См.: Клягин Н. В. От доистории к истории. М., 1992; он же. Происхождение цивилизации. М., 1996.

[54]  Клягин. Н. В. Происхождение цивилизации. М., 1996. С. 14.

[55]  Там же. С. 15. Со ссылкой на «Биология человека»(Харрисон Дж., Уайнер Дж., Тэннер Дж., Барникот Н, Рейнолдс В. М., 1979. С. 18-19).

[56]  Там же.

[57]  Многие авторы, рассуждая о врожденных автоматизмах новорожденного, отмечают их весьма скудный набор и говорят о «физиологической недоношенности» человеческого ребенка. Так, например, Пэйпер отводит ему промежуточное место между птенцовыми и выводковыми млекопитающими.

[58]  Показательно, что некоторые авторы связывают развитие неотенического комплекса (в частности, замедление онтогенеза вследствие растянутости детства) социальными факторами уже в раннем антропогенезе. См.: Зубов А. А., Халдеева Н. И. Одонтология в современной антро­пологии. М.: Наука, 1989. Думается, однако, что в раннем антропогенезе социальные факторы не могли значительно влиять на характер и динамику морфофизиологической эволюции, хотя в тенденции их обратное корректирующее влияние на последнюю неуклонно возрастало.

[59]  Примечательно, что И. И. Мечников происхождение человека связывал с остановкой за­родышевого развития у человекообразной обезьяны третичной эпохи.

[60]  В каком смысле эту революцию можно называть собственно технологической, будет ска­зано позднее.

[61]  В последние годы множатся работы, в которых древность первых артефактов доводится до 3 млн лет.

[62]  Этот фактор, способствующий формированию складок на крыше дыхательного отдела, за­ставляет опускаться гортань, что дает возможность ребенку по достижении двухлетнего возрас­та начать говорить.

[63]  Закон популяционных волн, открытый русским ученым С. С. Четвериковым (1880-1959) в работе «Волны жизни» (1905), не связан непосредственно с классическим дарвинизмом, соот­ветственно критика в адрес последнего на него не распространяется.

[64]  Еще в начале прошлого века высказывалась мысль о том, что естественный отбор прекра­тил свое действие уже на ранних этапах становления человека. См.: Мензбир М. Естественный и искусственный отбор по отношению к человеку // Памяти Дарвина. М., 1910. С. 159-208.

[65]  Алексеева В. Л. Полицикличность размножения у приматов и антропогенез. М.: Наука, 1977.

[66]  См.: Дерягина М. А, Бутовская М. Л. Этология приматов. М.: МГУ, 1992. С 138-139.

[67]  Атавизмы» животной согласованности физиологии и инстинкта в программе сексуально­го поведения представлены у человека достаточно широко. Например, при сильнейшем ослабле­нии значения обоняния в сексуальных контактах, возбуждающее действие выделений женских потовых желез не просто сохраняется, но и носит строго циклический характер, действуя «по природному» исключительно в периоды, наиболее благоприятные для зачатия.

[68]  Прежде всего имеется в виду отсутствие волосяного покрова и большое количество нерв­ных окончаний на теле.

[69]   Показательно, что уже сам овуляторный цикл оказывается разбалансирован с сексуаль­ным влечением и, по сути, оторван от него: не самка, ни тем более самец не могут знать когда происходит созревание яйцеклетки, ибо остальные компоненты поведенческой программы про­должения рода, включая сексуальное возбуждение и влечение, будучи перенацелены на иной результат, действуют уже сами по себе и притом в перманентном режиме.

[70]  С этим, несомненно, связана одна из древнейших табуативных традиций - запрет на ин­цест. Ели у высших обезьян половые контакты естественным образом организованы так, что не инцестуозные связи, направленные на обогащение генетического материала, неизменно допол­няются инцестуозными, также необходимыми для естественного отбора, то человек, решительно отвергая инцест, будто сознательно ставит себя в более уязвимую эволюционную позицию и не­обходимость искать из неё «противоестественный» выход. См. также гл. 5.

[71]  Впрочем, если справедливы утверждения, что люди современного физического типа жи­ли на Переднем Востоке уже ок. 200 тыс. лет назад, то дистанция до верхнего палеолита и даже до его преддверия оказывается подозрительно большой.

[72]  Впрочем, сейчас принято считать, что австралопитеки и наследующие им ранние гомини- ды жили не в саваннах, но во влажных тропических лесах. И homo habilis также обитал вблизи озер. Зубов А. А. Палеоантропологическая родословная человека. М.: Институт этнологии и ан­тропологии РАН, 2004.

[73]  Дробышевский С. В. Эволюция мозга человека. Анализ эндокраниометрических признаков гоминид. М.: URRS, 2007. С. 69.

[74]  См.: Pilbeam D. The evolution of a man. London: Thames & Hudson, 1970.

[75]  Согласно К. Уилберу, мозг имеет слоистую структуру: новообразования наслаиваются на более древние пласты. Каждый слой со своим специфическим набором программ и функций соответствует макроэтапам биологической эволюции. При этом нижние слои эпигенетически «прорастают» в верхние. При всех поправках на схематизм и известную метафоричность такой модели ей нельзя отказать в точном схватывании самой сути механизма эволюционного струк­турирования. Но самое главное в том, что этот механизм действует и в структурировании исто­рически (а не биологически) формируемых структурах ментальности. См.: К. Уилбер. Проект Атман. М., 2004.

[76]  По мнению Г. Фоллмера, физическая эволюция часто протекает на буксире поведения. Поведение - «не вторичное, поверхностное явление, которое однозначно определяется морфо­логическими и физиологическими структурами. Его значение состоит в том, что оно представ­ляет собой фактическое средство взаимодействия между физической организацией и окружа­ющим миром» (Фоллмер Г. эволюционная теория познания. Врожденные структуры познания в контексте биологии, психологии, лингвистики, философии и теории науки. М., 1998. С. 94). Остается добавить, что поведение для предков человека синкретически слитно с когнитивно- стью и в известном смысле служит репрезентацией последнего.

[77]  К гаптической системе перцепций относятся конечности, суставы, мышцы и поверхность кожи вкупе с соответствующими нейронными центрами мозга.

[78]  «Отвечая на вопрос, поставленный <...> раньше, суть ли бинарные оппозиции только со­циально предопределенные особенности человеческой психики, или они могут быть наслед­ственно детерминированы у человека, мы приходим в итоге всего сказанного к необходимости признать правильным второе предположение» (Алексеев В. П. Становление человека. М., 1984. С. 255). Остается добавить, что эта «наследственность» простирается далеко за пределы ближай­ших предков на генеалогическом древе антропогенеза.

[79]  Иванов. Вяч. Вс. Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем. М., 1978. С. 107.

[80]  В психологической науке К. Левиным детально аргументировано положение о том, что двигателем, причиной течения психических процессов не являются ни ассоциации, ни привычки, ни опыт, ни детерминирующая тенденция, ни свойственное раздражению притяжение к опреде­ленным реакциям, ни преобразования и новообразования цельностной деятельности. «Связи, где бы и в какой форме они ни существовали, никогда не бывают причинами процессов, т. е. ис­точником энергии», хотя и определяют в значительной мере форму этих процессов. Между тем «при всяком психическом процессе необходим вопрос, откуда появилась причиннодействующая энергия». Последняя обусловлена «нажимом» воли или потребностей. Таким образом, причи­ной психических процессов является внутреннее напряжение психической системы (K. Lewin. Vorsatz. Wille und Bedurfnis. Berlin, 1926. S. 51).

[81]  Sperry R. W. Cerebal Organization and Behavior // Science. 1961. Vol. 133. P. 13-22; idem. Some General Aspects of Interhemispheric Integration // Interhemispheric Relation and Cerebral Dominance. Baltimore, 1962. P. 43-49.

[82]  Бианки В. Л. Асимметрия мозга животных. Л., 1985; он же. Механизмы парного мозга. Л., 1989.

[83]  Он же. Эволюция парной функции мозговых полушарий. Л., 1967.

[84]  Предельно радикально эта идея выражена у Дж. Эклса, который считал, что левое полуша­рие является доминирующим не только для языка, но и для концептуального мышления. Зна­чение же правого полушария всячески принижалось и сводилось к роли автомата, выполняю­щего биологические программы. См.: Eccles J. C. The brain and the unity conscious experience // 19-th Eddington memorial lecture. Cambridge, 1982.

[85]  Аршавский В. В. Межполушарная асимметрия в системе поисковой активности. К пробле­ме адаптации человека в приполярных районах северо-востока СССР. Владивосток, 1988. С. 4, 5. У неандертальцев Сильвиева борозда, отделяющая височную долю от остальной коры, в левом полушарии более длинная, а в правом - сильнее изогнута вверх.

[86]   Костандов Э. А. Психофизиология сознания и бессознательного. СПб., 2004. С. 66.

[87]   К этому можно добавить и «ненаучное» объяснение: домашние животные, испытывая воз­действие психической среды человека, напрямую считывают и усваивают психические матри­цы человеческого поведения, реализовать которые, впрочем, без соответствующего потенциала МФА было бы весьма затруднительно.

[88]   Среди человекообразных обезьян МФА совершенно точно зафиксирована у одного из ви­дов горилл (Groves C. P., Humphrey N. K. Asymmetry in gorilla skulls: evidence of lateralized brain function // Nature. 1973. № 244. P 51-54).

[89]   Lateralization in the nervous system / Ed. by S. Harnad, R. W. Doty. New York: Academic Press,

1977.

[90]   См.: Kimura D. Special localization in right and left visual fields // Cаnadian Journal of Phy- chol. 1969. Vol. 23. № 6; Kimura D, Archibald J. Motor Functions of the Left Hemisphere // Brain. 1974. Vol. 97.

[91]  См.: Аршавский В. В. особенности межполушарных взаимодействий у коренного и при­шлого населения Северо-Востока. Магадан, 1985. Ч. II; Ротенберг В. С., Аршавский В. В. Межпо- лушарная асимметрия мозга и проблема интеграции культур // Вопросы философии. 1984. № 4; Свидерская Н. Я. Осознаваемая и неосознаваемая информация в когнитивной деятельности // Журнал высшей нервной деятельности. 1993. Т. 43. Вып. 2.

[92]  Там же. С. 253.

[93]  См.: Аршавский В. В. Популяционные механизмы формирования полиморфизма межпо- лушарной асимметрии мозга человека // Мир психологии. 1999. № 1; Ротенберг В. С., Аршав­ский В. В. Межполушарная асимметрия мозга и проблема интеграции культур // Вопросы фило­софии. 1984. № 4. С. 78-86.

[94]  Ершова Г. Г. Указ. соч. С. 59.

[95]  Это явление обычно связывают с так называемой «нейро-адреналиновой наркоманией».

[96]  Выготский Л. С., Лурия А. Р. Этюды по истории поведения. М., 1993. С. 85-87.

[97]  Медниковав М. Б. Трепанации у древних народов Евразии. М., 2001. С.39-40.

[98]   Ершова Г. Г. Древние майя: уйти, чтобы вернуться. М., 2000; Древняя Америка: Полет во времени и пространстве. Северная Америка. Южная Америка. М.: Алетейа, 2002. В 2 т.

[99]   Там же.

[100]  Бианки В. Л. Асимметрия мозга животных. Л., 1985. С. 8.

[101]  Так, например, замечено, что в экстремальных условиях среды наиболее успешно адап­тируются те, у кого активизируется правополушарные когнитивные функции. Ильичёнок Р. Ю. Память и адаптация. Новосибирск. 1979.

[102]  «Определенные аспекты функционирования правого полушария соответствуют спосо­бу познания, которые психоаналитики называют первичным процессом - формой мышления, которую Фрейд отнес к системе подсознания (бессознательного(Galin D. Implications for Psychiatry of Left and Right Cerebral Specialization // Archives of General Psychiatry. 1974. V. 31. P. 72-87). См. также: Ротенберг В. С. Психологические аспекты внушения // Природа. 1990. № 7. С. 87-88.

[103]  Геодакян В. А. Роль полов в передаче и преобразовании генетической информации // Проблемы передачи информации. 1965(а). Т. 1. № 1. С. 105-112; Дифференциальная смертность и норма реакции мужского и женского пола. Онтогенетическая и филогенетическая пластич­ность // Общая биология. 1974. № 3. С. 376-385.

[104]  О морфологической симметрии здесь можно говорить, разумеется, лишь в самом общем виде: в строении коры левого и правого мозга найдены цитоарихитектонические отличия. Так, у правшей височно-теменная область, включающая и речевую зону, в левом полушарии оказы­вается в семь раз (в затылочной - в четыре раза) больше, чем в правом. Истоки этих разли­чий восходят по меньшей мере к неандертальцам. См.: Galaburda A. M, Le May L., Remper T. L, GeschwindN. Right-left asymmetries in the brain // Science. 1978. Vol. 199. № 43. P. 852-856. Кро­ме того, правая лобная доля в значительно больше левой.

[105]  Именно в левом полушарии на протяжении периода формирования неокортекса проис­ходило большее число мутаций.

[106]  Выражение «животная магия» может показаться парадоксальным. Здесь имеется в виду древнейшая магия, не прибегавшая ни к каким культурным инструментам и опосредованиям.

[107]  Например, период между 1200 тыс. и 900 тыс. лет назад ввиду скудности находок пред­ставляет собой своего рода провал - «темные века» антропогенеза. Впрочем, немалые проблемы несут в себе и другие эпохи. К тому же больной совестью антропологии остаются так называе­мые «аномальные находки». Многие из них при всем желании не удается объявить фальшивка­ми, и потому обсуждать их в академической науке считается неприличным.

[108]  Нарочно привожу наиболее раннюю датировку, дабы показать, что указанное запазды­вание «технологии по отношению к антропологии наблюдается и в этом случае. Усредненная датировка начала ашеля - 1,4—1,3 млн лет назад.

[109]  Так, методом генетической реконструкции установлен возраст двух, найденных Р. Лики еще в 1967 г. черепов ранних сапиенсов - около 200 тыс. лет.

[110]  По данным генной эволюции (С. Оппенгеймер) Около 80 тыс. лет назад homo sapiens вы­шел из Африки и около 70-60 тысяч лет назад расселился по миру.

[111]  В эпоху палеоантропов основные эволюционные изменения происходили уже не в скеле­те, а в головном мозге.

[112]  Ранними представителями современного подвида гоминид homo sapiens sapiens приня­то считать потомков гипотетической протопопуляции «Евы», появившейся, по молекулярно­генетическим данным, в диапазоне 166-249 тыс. лет назад в Африке. Молекулярные данные об «Адаме» более скудны и вследствие сложности исследования Y- хромосомы менее точны. Время его появления колеблется между 190 и 270 тыс. лет. См.: Нейфах А. А. «Адам» и «Ева» // Зна­ние - сила. 1997. № 7. А также: Irish Joel D. Ancestral dental traits in resent Sub-Saharan Africans and the origins of modern humans // Journal оf Human Evolution. January 1998. Vol. 34. № 1.

[113]  Так, расообразование, по мнению большинства авторов - это подвидовой уровень эволю­ции homo sapiens sapiens и, добавим, полностью укладывающийся в горизонтальное направление адаптационного доразвития. Впрочем, расообразование одной лишь адаптацией не объясняется (а быть может, и вовсе не объясняется): его причины нередко усматривают в «растаскивании» разных частей генофонда ранних популяций сапиенсов в процессе их миграции из Африки. Т. е. расообразование - это результат так называемых малых выборок. (Концепции, возводящие на­чало расообразования к эпохе эректусов менее убедительны). При этом, говоря о «завершающих штрихах» эволюции наших непосредственных предков, нельзя преуменьшать, и тем более вовсе упускать из виду, эволюционную дистанцию между ранними сапиенсами с их, как уверяют ар­хеологи, современным физическим типом и homo sapiens sapiens.

[114]  Савельев С. В. Возникновение мозга человека. М.: ВЕДИ, 2010. С. 302.

[115]  Древнейшие «орудия» (из дальнейших рассуждений станет понятно, почему я беру это слово в кавычки) относятся к 2,63-2, 58 млн, а 2,3 млн лет назад. Kenyantropus rudolfensis уже создавал типичную для олдувая каменную индустрию. Иногда возраст первых артефактов удревняют до 3 млн лет, и тогда возникает предположение, что они появились раньше, чем пер­вые представители рода homo. В этом случае носителем первых артефактов гипотетически вы­ступает австралопитек гархи (A. garhi). Этот вопрос, однако, более существенен для физической антропологии, нежели для культурной. Вполне вероятно, что создателями первых каменных ар­тефактов были сразу несколько видов.

[116]  По подсчетам антропологов, среди костей хабилисов 73 % принадлежат особям, не достиг­шим зрелого возраста. Для сравнения, у австралопитека африканского этот показатель не пре­вышает 35 %, у жившего несколько позднее австралопитека массивного - уже 60,5 %. Динамика болезни налицо. И причины ее отнюдь не в одном лишь давлении среды.

[117]  Мнения специалистов на этот счет расходятся. Обобщая широкий археолого-аналитиче- ский материал, можно все же придти к выводу, что по крайней мере классический неандерталец в той или иной степени, уступал кроманьонцу по развитию лобных долей и связанных с ними психических функций.

[118]  Согласно некоторым концепциям, процесс становления индивидуального самосознания, относимый к эпохе ранней государственности, сопровождался перестройкой работы головно­го мозга. См., напр.: Дж. Джейнс. Реферат книги в сб.: Цивилизация и общественное развитие человека. М., 1989. С. 146-159. Хотя такого рода концепции явно радикальны, их все же нельзя игнорировать и упускать из внимания процесс «латентных» физиологических и психофизиоло­гических изменений, сопровождающих ход истории. А связь этих изменений с историческими фазами структурирования ментальной сферы - отдельный и никем, по сути, не изученный во­прос.