Культура в контексте глобальной эволюции

Истина рождается как ересь и умирает как предрассудок.

Г. В. Ф. Гегель

1.1.   общие замечания

Еще сравнительно недавно, в эпоху торжества постмодернистского релятивиз­ма, сам термин эволюция, да еще глобальная, вызвал бы скорее всего презритель­ную усмешку. К эволюционистской идее накрепко прилипли одиозные и потому компрометирующие ее прогрессистские представления. Концепция целостности объявлялась ложным и вредным умопостроением, и видеть за ней нечто реально существующее было «законодательно» запрещено. В гуманитарных науках этот запрет был освящен едва ли не сакрализованным авторитетом М. Фуко. Одна­ко реабилитация холистического[1], в широком понимании, мировидения в рус­ле постнеклассических подходов, неослабевающая популярность синергетики и близких к ней направлений[2] снимают с эволюционистской парадигматики пе­чать вчерашнего дня, а естественное стремление интеллекта к генерализации своих представлений о мире вновь обретает законные права. Можно, разумеет­ся, возразить, что за всякими рациональными обобщениями и генерализациями прячется глубинный иррационализм неотрефлектированных психологических установок. А потому все логические конструкции, обосновывающие рациональ­ное устройство мира в широком, а не в узко механистическом его понимании, суть спекуляции, основанные на «чистой психологии». Правда, психологический де­терминизм можно с тем же успехом поставить в вину и всякого рода релятивизму. Но главное: разве неизбывное стремление к построению целостной картины мира сама по себе ни о чем не говорит? Разве призрак такой картины не маячит, словно тень отца Гамлета, в головах самых, казалось бы, последовательных релятивистов, то и дело прорываясь наружу в виде досадных, но совершенно неизбежных «ого­ворок по Фрейду»? Кстати, такого рода возражения напоминают трюк психоана­литика, уличающего любого своего оппонента в том, что его псевдорациональные построения - ни что иное как формализация и оправдание скрытых комплексов. Предполагается, что при этом оппонент должен краснеть, бледнеть, прятать гла­за и лепетать что-то в свое оправдание. На это можно ответить так: да, мотивы построения тех или иных картин мироздания сокрыты в бессознательном, и вы­тащить их оттуда - дело не столь уж трудное. Но из чего следует, что содержание и результаты любой познавательной деятельности могут быть сведены к ее пусть даже скрытым мотивам? Возможно, думать о глобальной эволюции и макрокуль- турных процессах меня заставляет нечто заключенное в моем сознании. Но вы­текает ли из этого, что сам феномен эволюции является чисто психологической конструкцией? Релятивист из принципа ответит: да! Я же, скорее, признаю, что у меня с релятивистами просто разные установки, и останусь убежденным в том, что психологическое стремление к целостности хотя бы в некоторой степени идет навстречу объективным свойствам самой реальности. Разумеется, здесь можно тотчас же придраться к понятию объективности, но если объективизм - это ре­троградство, то солипсизм - почти диагноз. Так что спор этот бесконечен.

Оговорюсь сразу: я не намерен строить еще одну общую теорию эволюции. Кроме того, что такая задача была бы возмутительно амбициозной, в ней просто нет нужды. Интересуют меня лишь те аспекты глобальной эволюции, которые тем или иным образом проявляют себя в процессах самоорганизации (не обязательно в синергетическом смысле) культурных систем. Поэтому я намеренно оставляю в стороне такие, к примеру, сакраментальные вопросы как «что такое энтропия, и как с ней бороться?», коллизии круговращения вещества и энергии, парадоксы отношений равновесия/неравновесия на стыке живой и неживой природы и т. д. и т. п. В отношении всего, что связано с этими и другими вопросами, позволю себе ограничиться лишь отдельными суждениями в контексте основных проблем ис­следования и, разумеется, без всякой претензии на системность.

Итак, термин эволюция, как и многие другие в современном употреблении, от­носится к тем, которые воспринимаются скорее интуитивно, а не осмысляются в строгих понятийных рамках. Все примерно понимают, о чем идет речь, но очер­тить ясный круг значений нет ни возможности, ни желания. Да и сам принцип эволюционизма сегодня находится в двусмысленном, «подвешенном» состоянии. По причине связанности с осмеянной идеей прогресса и линейно-поступательного развития его отвергают и третируют, всячески давая понять, как он надоел, но при этом продолжают использовать - каждый на свой лад, ибо заменить его нечем. Идея эволюционизма, таким образом, оказывается в положении того ребенка, ко­торого никак не удается выплеснуть вместе с грязной водой раскритикованных эволюционных теорий. Неустранимость эволюционистской лексики компен­сируют произвольностью ее понимания. С некоторых пор появилась тенденция под эволюцией понимать любые изменения вообще, так что понятие эволюции лишается ясного содержания. На другом фланге, напротив, значение этого поня­тия сужается до ограниченного набора строго определенных изменений. Такое по­ложение дел имеет свои плюсы и минусы. С одной стороны, размытость значения термина постоянно создает угрозу путаницы и эффекта «испорченного телефо­на», но с другой - избавляет от необходимости укладываться в прокрустово ложе предустановленных норм. Последнее особенно важно в междисциплинарном, синтетическом подходе, присущем теоретической культурологии. Здесь метод и, соответственно, терминологический инструментарий всякий раз конструируются вместе с самим предметом, а не в готовом виде берутся с полки и «применяют­ся». Поэтому теоретизирующий культуролог не только вправе, но и просто обязан обозначить содержание и дискурсивные границы используемых им ключевых терминов.

Не погружаясь в долгий сравнительно-методологический анализ, укажу на то, что смыслогенетическая позиция в целом примыкает к широко понимаемому неоэволюционизму. Широта понимания в данном случае предполагает свободу от необходимости строгого согласования с какими-либо частными направлениями (например, эволюционной эпистемологией, теорией коэволюции и др.). И хотя повод для «выяснения отношений» с теми или иными теориями будет неодно­кратно возникать в ходе исследования, выносить эти суждения в виде оторванной от материала абстрактной преамбулы я не считаю нужным.

Что же понимается под эволюционным процессом в смыслогенетической тео­рии? Самое общее предварительное определение таково: эволюция - это после­довательное и направленное изменение системных конфигураций, протекаю­щее на всех уровнях их самоорганизации[3].

Что же касается одиозного понятия прогресс, то под ним понимается развитие форм и структур в русле глобальных эволюционных векторов, о которых речь пой­дет ниже. И единственный критерий прогрессивности изменений и прогресса вооб­ще - согласованность этих изменений с общеэволюционным мейнстримом. И более ничего! Обращаться к критике и анализу понятия прогресс специально не стану - об этом и так уже много написано.

Любого рода изменения не самоорганизующихся образований эволюцией не являются. Кроме того, к эволюционным изменениям относятся лишь те, которые порождают новые качества, т. е. ранее не воплощавшиеся в эмпирическом мире, выходящие за пределы исходной формы, иными словами, те изменения, которые превосходят границы флуктуационных амплитуд для того или иного конфигура- тивного паттерна (например, простое онтогенетическое развитие организма эво­люцией также не является). Здесь, конечно же, возникает вопрос: каково содер­жание этих направленных изменений? Но об этом, к сожалению, нельзя сказать одной фразой.

Чтобы подойти к определению этого содержания, начать придется издалека, обращаясь к фундаментальным основаниям современных представлений о ре­альности, которые нам предоставляют квантовая физика, теория относительно­сти, общая теория систем (ОТС) и некоторые другие направления. Попытаюсь предельно кратко резюмировать наиболее важные положения в виде тезисно­го очерка - «натурфилософского» этюда, с необходимой оговоркой, что вся эта «метафизика» возможна лишь в пределах нашего интеллектуального горизонта и, как любые иные умопостроения, ограничивается выразительными возможно­стями языка. Кроме того, следует пояснить, что дальнейшие рассуждения не суть эпигонский аналог «классических» натурфилософских интуиций, свойственных ранним философам. Подробное изложение естественнонаучных и теоретических обоснований и соответствующего понятийно-терминологического аппарата здесь намеренно опускается. Излагается лишь их квинтэссенция в виде предельно сжа­тых тезисов, отчасти представляющих собой перевод с языка естественных наук на язык общегумантарный и релевантный культурологическому дискурсу. Вы­нужденно мирясь с неизбежными при таком переводе потерями, могу лишь пред­упредить, что каждую нижеследующую фразу следовало бы начинать словами «говоря упрощенно.»

Стремясь избегать эклектики, я в то же время не опираюсь на какую-либо одну из известных теорий. Сохраняя критическое к ним отношение, я пытаюсь лишь гипотетически обозначить путь к теоретическому синтезу. Прекрасно осознаю, что, обращаясь в дальнейших рассуждениях к опыту естественных наук и, в частности, к КМ, я занимаю очень уязвимую позицию, ибо здесь сами собой напрашивают­ся обвинения в вульгарном универсализме, проклятой метафизике, онтологизме, жестком схематизме и т. п. К тому же, «залезая в чужой огород», я рискую вызвать на себя огонь критики, обусловленной профессиональной ревностью. Надеюсь тем не менее хотя бы частично смягчить эти обвинения следующими оговорками.

Экскурсы в квантовую физику, биологию, нейрофизиологию и другие негума­нитарные области предпринимаются не для того, чтобы обогатить соответствую­щие науки, а единственно с целью найти точки опоры для выхода за пределы куль­туры как анализируемой системы. Ни в каком ином смысле выйти из культуры невозможно. Ведь если культура - звено в цепи глобальной эволюции систем, то постичь ее основы можно лишь мысленно покинув ее пределы. И только здесь, в области наук, изучающих иные (соседние) системы, удается нащупать основа­ния, которые, возможно, позволят избавиться от собственно культурологических стереотипов: культуроцентризма, телеологизма, антропоцентризма, историцизма (в негативном смысле) и т. п. Иными словами, причина, заставляющая меня пу­скаться в рискованные путешествия по территории естественных наук, связана не со стремлением построить некую «общую теорию всего», но лишь с необходимо­стью проследить корни культуры, протягивающиеся далеко за ее пределы. Также считаю весьма важным подчеркнуть, что вся собственно теоретико-культурная парадигматика, излагаемая как в этой, так и в других частях исследования, нико­им образом не дедуцируется из нижеследующих «натурфилософских» посылок и положений КМ и квантовой космологии.

Итак, если пока чисто постулативно допустить, что культура не есть абстрак­ция невесть откуда взявшегося человеческого ума (в этом случае об ее эволюции просто бессмысленно было бы говорить), а реально существующая самооргани­зующаяся система - звено в цепи эволюционных образований Вселенной, - то ее имманентная эволюция, которая в том или ином ракурсе выступает предметом культурологического знания, оказывается продолжением эволюции глобальной. В связи этим возникает необходимость хотя бы частично расшифровать расхожий тезис о единстве законов сущего[4] в аспекте общей логики эволюционирования.

Аксиоматическая основа, на которой базируются наши рассуждения, - теория Большого взрыва и пульсирующей Вселенной[5]. Оснований для этого вполне до­статочно.

Теория Большого взрыва, как известно, не является общепризнанной. Впрочем, ожидать появления абсолютно доказанной и потому общепризнанной космологи­ческой теории, по-видимому, не приходится. Тем не менее именно теория Большого взрыва в настоящее время наиболее авторитетна и вызывает наименьшее количе­ство возражений, поскольку она по своим объяснительным возможностям превос­ходит все другие. И к тому же приводимые здесь выводы из этой теории минималь­но затрагивают ее собственные обоснования, так что они оказываются достаточно валидными даже с учетом возможных естественнонаучных корректив. Однако если сейчас приводить аргументацию в пользу теории Большого взрыва как таковой, пришлось бы слишком далеко уйти от основной темы. Добавлю лишь, что совре­менная критика общей модели Большого взрыва, равно как и теории суперструн с позиций концепции multiverse*, вполне релевантна общетеоретическим выводам, которые будут представлены ниже.

Любая из версий теории Большого взрыва приводит к тому, что фундамен­тальным динамическим началом доступной нашему восприятию реальности ока­зывается дуализм интеграции (генерализации) и дезинтеграции (фрагментации, дискретизации)[6]. Соединяясь в ритмических пульсациях, эти противонаправлен­ные силы организуют все доступные нашему восприятию процессы во Вселенной. Заданные импульсом Большого взрыва, процессы разбегания, дивергенции, сепа­рирования, радиации сдерживаются и компенсируются действием сил «реликто­вого» единства, «памятью» о первичном не-дуально-целостном бытии (если син­гулярное состояние можно назвать бытием). Интегративные силы устремлены к преодолению фрагментации и возврату Вселенной в холономное состояние.

Борьба между дезинтегративной и интегративной силами пронизывает все уровни существования, инициируя процессы возникновения и развития систем. Контрапункт борьбы интегративных и дезинтегративных сил порождает дуализм двух типов связей: когерентных и каузальных, которые в своем диалектическом[7] взаимодействии образуют два противоборствующих модуса реальности. Пересе­каясь, они отражаются друг в друге благодаря вовлеченности в общие глобальные процессы.

Здесь необходимо пояснить заимствованное из теории волн и особо важное для всего исследования понятие когерентности. Трактуется оно в смысле, при­ближенном к первоначальному: со-haerentia - внутренняя связь. Имеется в виду независимая от времени, а на высоком уровне абстрагирования - и от про­странства корреляция/согласование онтологических модусов любого рода объ­ектов/явлений, берущая начало на уровне квантовых состояний, а возможно, и глубже.

На квантовом уровне феномен когерентности описывается понятием когерент­ной суперпозиции. Образующие ее состояния, в классическом пределе не могут быть зафиксированными одновременно. Когерентная суперпозиция существует лишь при отсутствии взаимодействия рассматриваемой системы с окружением. Состоя­ния же ее описываются посредством волновой функции (вектором состояния)[8]. Это описание формализуется заданием вектора в так называемом гильбертовом про­странстве, определяющем полный набор состояний, в которых способна находиться замкнутая система. Примечательно, что квантовая суперпозиция лишена нагляд­ности, ибо складываются не вероятности как своего рода умственно представимый «минимум бытия», а волновые функции. Не случайно В. Гейзенберг отмечает: «Са­ма попытка вообразить картину элементарных частиц и думать о них визуально - значит иметь абсолютно неверное представление о них».

Проявляясь в физическом мире, типологические аналоги квантовой когерен- ции пронизывают все его уровни. Своей атемпоральностью когерентные состоя­ния составляют альтернативу каузальности как связи, развернутой во времени. Т. е. если под каузальностью понимается причинно-следственная связь явлений, то под когерентностью - вневременная, акаузальная корреспонденция, которую можно назвать чем-то вроде со-пребывания или со-осуществления[9]. В наблюдае­мом явлении когеренции глубинная связь всего со всем ситуативно «всплывает» на поверхность, приоткрываясь сознанию по тому или иному частному поводу и скорее всего - не без спонтанного участия самого сознания.

С противоборством центробежной (дезинтегративной) и центростремитель­ной (интегративной) сил - от микроуровня, с его испусканием и поглощением виртуальных частиц, до «грубо» физического и психического уровней и далее вплоть до метагалактик - связан и феномен ритма в его всеохватной фундамен­тальности.

С одной стороны, такты ритма формально между собой связаны временной последовательностью, которую можно трактовать как причинно-следственную (каузальную) связь. С другой же, универсальная повторяемость, согласованность «вложенных» друг в друга ритмических вибраций продуцируют когерентное на­чало. Глубинная ритмическая согласованность внешне разнородных и разноуров­невых феноменов обеспечивает их акаузальное со-осуществление в когерентной взаимообусловленности.

1.2.   ИНТЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ И КВАНТОВЫЕ ПРОЦЕССЫ

Пронизывающая Вселенную ритмическая согласованность - это вынужденная замена утраченного в результате Большого взрыва холономного единства. Благо­даря ритмическим скрепам всеобщей когеренции фрагментарность и автоном­ность «разбегающихся» онтологий всегда оказывается относительной, неполной. Так, «реликтовая память» о холономном сингулярном состоянии, указывает на модус бытия, определяемый интегративно-центростремительной силой. Говоря о центростремительности, я не имею в виду стремление к некоему центру, точно фиксированному во времени и пространстве. Речь идет о присущей всем, какие ни есть во Вселенной, локальным образованиям интенции к центрообразованию, т. е. структурированию по принципу центр - периферия, где фокус интенциональ- ных связей (центр) уравновешивает силы разбегания и бесконечного дробления (квантовая картина этих процессов будет вкратце представлена ниже)[10]. Процесс фокусировки здесь может быть представлен как образование интерференцион­ных узлов - точек «турбуленции», возникающих в результате столкновения и на­ложения волн с разными частотными ритмами и тем самым из интенционального ничто порождающих субстанциональное нечто. Образующиеся в таких точках «вихри», относительно устойчивые во времени (собственно, благодаря вихрево­му «торможению» интенциональных потоков в таких «точках турбулентности» и возникает само время), образуют интерференционный узор - точечный костяк глубинного уровня становящегося бытия.

На квантовом уровне примером интерференции потенциального, т. е. интенций, может служить хрестоматийный эксперимент по интерференции частиц (например, фотонов) на экране с двумя щелями. Распределение отсчетов таково, как если бы поведением каждого фотона управляла волна, взаимодействующая сама с собой по законам волновой оптики.

Интенциональность по сути своей соприродна волновым колебаниям, возник­новение дискретных образований - интерференционному эффекту. Однако по­гружаться в анализ этих аналогий нет необходимости. Главное - не упускать из виду гомоморфность процессов, протекающих на разных уровнях.

Феномен центра в своих глубинных основаниях связан с эффектом локаль­ного интенционального доминирования. Центр - это сгусток интенций/энергий, который по мере их возрастания и концентрации, набирает «вес», достаточный для того, чтобы самому (вот основа всякой самости) испускать пучки интенций, преобразованных в своем интерференционном узле, и тем самым превратиться в ядерный элемент структуры, организующейся в «диалоге» (взаимодействии) интенциональных потоков. Устанавливающаяся при этом устойчивая иерархи­ческая связь по принципу доминирование - подчинение обусловливается тем, что интенции, испускаемые из ядерного элемента (центра), привязывают к себе элементы периферии, как бы «навязывая» им ту или иную онтологическую или функциональную модальность, пронизывая, облучая их и отчасти подавляя, огра­ничивая их собственную имманентность.

Так, в частности, человеческие эмоции, как пучки интенциональных энергий, воздействуют на удаленные объекты, например, как подтверждено опытами, на молекулы ДНК[11]. Возникает вопрос: почему в конкретной ситуации именно те или иные элементы набирают максимальный вес, фокусируя и концентрируя в себе больший по сравнению с другими интенционально-энергетический потенциал? Возможно, ответ вообще не может быть дан в виде общей формулы. Не менее тру­ден и вопрос о том, почему в такого рода иерархических взаимодействиях более сложные структуры всегда себе подчиняют более простые. На этот счет можно предположить, что у них как у более интенционально плотных и насыщенных энергетический потенциал тоже более высокий.

Можно сказать, что в основе всякого формообразования лежит формирование структурно-иерархических модулей, включающих в себя ядерный элемент - центр, обладающий способностью интенционально доминировать над элементами периферии, самими этими иерархически организованными периферийными эле­ментами и более или менее ясно выраженной границей. Что касается иерархиче­ской организации элементов периферии, то она не обязательно линейна и может быть организована по иным принципам. Иногда сразу по нескольким, что создает в структуре сложную диалоговую полифонию отношений. Но в любом случае по способности к автономному испусканию интенциональных волн периферия в ко­личественно уступает центру.

Если направленную комбинаторику элементов становящихся структур описы­вать с помощью концепции самосборок, то мы можем наблюдать «удивительную эволюционную непрерывность». «Явления избирательной самосборки или рекон­струкции наблюдаются в целом ряде процессов, составляющих последовательные ступени иерархии уровней организации»[12].

Следует также помнить о «фрактальной «вложенности» структурно-системных образований[13]: то, что на одном уровне организации выглядит как система (напри­мер, живой организм с точки зрения его молекулярно-клеточного строения), то на другом предстает в роли элемента структуры более сложного порядка (вида, таксона, биоценоза и т. д.).

Центрообразование происходит и на микроуровнях, где само вещество обна­руживает свою иллюзорность. Механистическая картина мира, согласно которой «твердые кусочки» вещества разбросаны в пустоте, давно опровергнута квантовой физикой. Здесь центр, как уже было сказано, это сгусток энергии, энергетический узел поля[14]. Таким образом, любого рода связи и отношения в своей глубинной природе суть проявления чистой интенциональности, лежащей в основе сущего, и лишь актуализация ее в становлении структур рождает всякого рода бытие, об­ладающее онтологическими характеристиками[15].

«.мир делится не на различные группы объектов, а на различные группы свя­зей. Единственное, что поддается выделению, это тип связи, имеющий особенно важное значение для того или иного явления.. Мир, таким образом, представля­ется нам в виде сложного переплетения событий, в котором связи различного вида чередуются, накладываются и сочетаются друг с другом, определяя таким образом текстуру целого»[16].

Принцип, согласно которому интенциональность глубинным образом предше­ствует субстанциональности, действует на всех уровнях реальности. «Частицы субатомарного мира активны не только потому, что они быстро движутся; они яв­ляются процессами сами по себе! Мы не можем отделить существование материи от производимой ею работы, эти понятия представляют собой только различные аспекты одной и той же пространственно-временной действительности»[17].

Среди множества научных свидетельств в пользу этого принципа в мире живого вещества приведу лишь одно: «...гены не являются ни живыми существами, ни кус­ками хромосомы, ни молекулами автокаталитических ферментов, ни радикала­ми, ни физической структурой, ни силой, вызываемой материальным носителем; мы должны признать ген, как нематериальную субстанцию, ...но потенциальную»; «...взаимоотношение наследственности и хромосом подобно отношению материи и памяти... Гены в генотипе образуют не мозаику, а гармоническое единство, подоб­ное хору< ...> хромосомы <...> признаются маневренным построением»; «гены - это оркестр, хор»[18].

Первичность интенциональности по отношению к субстанциональности объ­ясняется тем, что первая есть незавершенная онтология, нечто, располагающее­ся между неким «намерением», чистой устремленностью и наличным локальным исполнением в материале. Любой «чтойности», т. е. онтологической определен­ности, предшествует направленность в ее сторону некоего интенционального вектора, способного реализоваться в наборе вариантов, один из которых, во­площаясь, порождает онтологию сущего. (Под онтологией здесь - для простоты изложения - понимается не комплекс философских представлений о бытии, но само бытие в его онтологическом модусе.). Интенциональность, таким образом, связывает потенциально-вероятностный и онтологический планы бытия, буду­чи соприродной и сопричастной им обоим. Под этим углом зрения субстанция представляется концентрацией интенций, точкой пересечения (интерференцией) несовпадающих направленностей. Именно из-за этих несовпадений интенцио- нальность «притормаживается» и фиксируется, «сгущается» в виде субстанции. Можно сказать, что интенциональность в широком смысле воплощает явления, описываемые естественными науками как поля и излучения.

В связи с этим можно вспомнить идеи Р. Шелдрейка[19] о «формирующей при­чинности» и морфогенетических полях. Идея морфического (не энергетического) поля, разработанная на материале живых систем, согласуется с квантовой тео­рией в том, что поля «более фундаментальны, чем материя, они - области влия­ния в пространстве и времени. Их природа более напоминает модификации в про­странстве, чем что-либо истекающее из материи или творимое ею»[20].

Фокусирование интенциональных векторов рождает некую относительно кон­стантную их диспозицию, которая и образует основу внутренней конфигурации всякой вещи. Но физическая конечность, «замкнутость» вещи, «окончательность» ее эмпирической оболочки не останавливает ее внутреннюю интенциональную ди­намику: не только любые референции о цели или функции вещи, но и даже дрейф придаваемого ей человеком смысла при сохранении ее (вещи) эмпирической обо­лочки - проявления неостановимого самодвижения интенциональных энергий, в чей космический танец вовлечены все вещи и структуры, включая и сам психи­ческий аппарат смыслопорождения.

Если следовать квантовому формализму, то мир предстает как бы распавшим­ся надвое: первый - это квантовое зазеркалье, где параллельно существуют и по своим собственным законам взаимодействуют потенциальные состояния Вселен­ной, или скромнее - Метагалактики. Применительно к этому миру, можно гово­рить о непрерывном потоке интерферирующих потенциальных взаимодействий. Жизнь этих «эйдосов», «облаков вероятности» и т. п. протекает по ту сторону на­личного эмпирического существования в макроскопическом измерении. Послед­нее представляет второй мир, в котором нет места неопределенности, двусмыс­ленности; разве что в субъективном человеческом сознании.

Для обозначения мира квантового зазеркалья я буду употреблять главным об­разом такие термины как мир когерентный, мир потенциальный, мир импликативный, мир свернутого порядка. Можно сказать, что потенциальное и холономно- нерасчлененное бытие, проецируясь из свернутого (когерентного мира) и осуществляясь в мире наблюдаемом оказывается «расплющенным» и разъятым во времени. А силой, сохраняющей взаимопритяжение темпорально разъятого со-осуществления выступает пронизывающая оба мира интенциальность.

Эти представления отчасти согласуются с теорией бутстрапа (bootstrap) Дж. Чу и Д. Бома[21], согласно которой Вселенная представляется голографической целост­ностью, пребывающей в постоянной динамике сворачивания и разворачивания, т. е. переходов из состояния внутреннего (импликативного) порядка в порядок развер­нутый, эксплицитный, доступный нашему восприятию. Теория эта, приобретающая все больше сторонников[22], действительно в высшей степени эвристична, и мы, сохра­няя, разумеется, критический подход, будем по разным поводам к ней обращаться.

Вообще идеи Д. Бома о глубинном холономном уровне реальности и фрактально­голографическом устройстве Вселенной имеют сложную судьбу. Долгое время они считались не более чем теоретическим казусом, однако последующее изуче­ние феномена квантовой запутанности (термин поясняется ниже) вновь возро­дили к ним интерес, подогретый открытиями Б. Мальдельброта. В соответствии с его фрактально-голографическим принципом, «упорядоченный хаос» природы представляет собой бесконечное вложение самоподобных структур друг в дру­га. А выводы из теории Бома относительно океана энергии, скрытого за границей пространственно-временного континуума, нашли подтверждение в открытии «тем­ного вещества» и «темной энергии». Однако я не намерен присоединяться ни к кри­тикам, ни к сторонникам собственно квантовых концепций Бома. Его идеи и терми­ны я всего лишь использую там, где они оказываются релевантными теоретическим положениям смыслогенетической теории культуры. Не более того.

Между тем, говоря о проецировании квантовых когеренций в физический мир, мы неизбежно сталкиваемся с проблемой границы между означенными выше ми­рами. Большинство теоретиков этот вопрос «закрывает», полагая, что граница должна проводиться, исходя из масштабных соображений. Упрощенно говоря, классический мир - это мир больших макроскопических тел, для которых кванто­вые эффекты не важны, а переход из потенциального в реальный план существова­ния происходит, например, при взаимодействии квантового объекта с прибором. При этом круг вопросов, связанный с таким переходом, для КМ начала-середины прошлого века группировался главным образом вокруг проблемы редукции (схло- пывания) волновой функции. В современной КМ все чаще прибегают к понятию смешанного состояния, или смеси.

Описывается оно волновой функцией с1у1+ с2у2+... +myn, где «парциальная» функция yi описывает т. н. чистое состояние, т. е. такое, которому соответствует известное (вычисляемое из уравнения Шредингера) значение некой физической ве­личины, а квадрат модуля комплексного коэффициента ci равен вероятности такого состояния.

Чистое состояние, по сути, - классическое: система может быть с определен­ной вероятностью обнаружена в одном из них но никак не в нескольких сразу. Этим чистое состояние принципиально отличается от специфически квантовой суперпозиции, где альтернативные состояния с разными yi накладываются друг на друга без какого-либо взаимного влияния.

Проблема границы между мирами и возможности/условий ее преодоления - одна из важнейших для построения теоретического фундамента данного исследо­вания, и к ней я не раз буду возвращаться в последующих главах. Пока же спешу дистанцироваться от литературы, где мост между микро и макро мирами пере­брасывается с легкостью необыкновенной. Большинство таких книг строится по нехитрой схеме: сначала идут сетования на то, что человек де отпал от Природы (Бога, Единого, Истины, Абсолюта, Космического Разума и т. п.), далее следует более или менее подробное и корректное изложение основ КМ и затем, с той или иной мерой легкости, авторы перешагивают означенную границу между мирами и напрямую апеллируют к религиозным и мистическим учениям. Чаще всего речь заходит о Востоке (Индии и Китае), хотя иногда в качестве Абсолютной Истины преподносится и герметизм, и эзотерическое Христианство, и Каббала, и оккульт­ные учения позапрошлого века.

По принципиальным соображениям я не стану апеллировать к холистическим идеям осевой эпохи (главным образом Индии и Китая), с удивительной точно­стью корреспондирующим с современными квантовыми представлениями. И не только потому, что такие сопоставления - в силу игнорирования проблемы гер­меневтики древних текстов - в ряде случаев выглядят легковесно и не вполне на­учно. А главным образом потому, что сам феномен означенной корреспонденции заслуживает особого внимания и отдельного культурологического анализа. Ина­че говоря, сама возможность постижения глубинных основ мироздания, которые открылись интеллекту, далеко отошедшему от древних холистических интуиций, и впервые, благодаря пробуждению дискурсивного мышления, получившему воз­можность облечь эти интуиции в относительно ясные для современного прочте­ния текстовые формы, нуждается в культурологическом объяснении. К тому же у меня нет желания становиться в один ряд с авторами паранаучных и откровенно «попсовых» изданий, уверенно выдающих плохо понятые и откровенно модерни­зированные сентенции мыслителей двухтысячелетней (а то и большей) давности за истину в последней инстанции. В самых безвкусных вариантах такие книги за­вершаются практическими уроками «Абсолютной Истины» и безоблачно счаст­ливого существования в гармоническом единстве со всем сущим. Дистанцирова­ние от такой литературы обязывает к проблеме границы миров отнестись с особой щепетильностью. Проблема эта неизменно будет возникать во всех ключевых мо­ментах моего исследования и, в частности, в вопросе о глубинных основаниях глобальной эволюции.

Когда речь заходит о преодолении границы между мирами, или, в терминах Бома, о распаковке импликативных паттернов (когерентных суперпозиций), то независимо от уровня дискурса необходимым элементом системы оказывается сознание. При всей эклектичности употребления этого термина, сознание наде­ляется возможностью останавливать, «притормаживать» поток потенциальных состояний, актуализуя какие-либо из них, подобно тому, как экран дает возмож­ность фотонам из светового потока занять определенное место в пространстве, которого до этого просто не было. Поэтому «принцип реальности» содержится не в физическом мире как таковом (что мы можем сказать о нем, не прибегая к со­знанию?), а в плоскости самого сознания. Согласно утвердившемуся в квантовой теории представлению, окончательное «схлопывание» волнового пакета про­исходит только в сознании наблюдателя. Только оно, обладая свойством ретро­спекции, способно играть роль стартового механизма для перехода всей системы микрообъект-прибор-сознание в определенное состояние (Ю. Вигнер). А потому граница между мирами пролегает не по масштабной (микро-макро) оси, а между потенциальным миром, который оказывается в строгом смысле физическим, и ми­ром психическим, который и выступает в качестве реального[23]. Позиция эта, ере­тическая с точки зрения классической европейской науки, завоевывает, однако, все большее число приверженцев. Поэтому, опираясь на авторитет ряда авторов - от Ю. Вигнера, Д’Эспаньолы и Х. Эверета до Д. Бома, К. Прибрама и др., - я при­соединяюсь к постулативному утверждению о том, что человеческое сознание, участвуя в редукции волновой функции, способно воздействовать на квантовые процессы и, в частности, производить декогеренцию[24] и рекогеренцию[25] кванто­вых суперпозиций, переводить чисто квантовые состояния в смешанные и тем самым преодолевать границу между микро- и макроимирами. Иными словами, переводить те или иные состояния из потенциального в актуальный (эмпири­ческий) план. В дальнейшем это сверхважное положение будет многократно по­ясняться и разворачиваться в разных своих аспектах. При этом можно предполо­жить, что человеческий мозг способен квантовую декогеренцию и рекогеренцию осуществлять в двух режимах: первый соответствует спонтанному и бессозна­тельному функционированию психики. Это, так сказать, «темный» режим, его результаты скрыты в магме интенциональных взаимодействий и не доступны осо­знанию; во втором режиме воздействие на квантовые процессы осуществляется как эпизодические и направленные волевые усилия, и роль рефлектирующего сознания здесь становится заметной и значимой.

Способность человеческого мозга воздействовать на квантовые процессы важ­но связать с ключевым концептом интенциональности. Когда в систему с необхо­димостью вводят сознание, то его носитель, как правило, называется наблюдате­лем, и в КМ слово это уже давно приобрело статус общепринятого термина. Не притязая на изменения в сложившемся словоупотреблении, рискну предложить некоторые коррективы. Думается, что способность сознания воздействовать на квантовые процессы связана не столько с наблюдением как таковым, сколько со способностью выступать генератором особого рода интенциональных импульсов

и, соответственно, воздействий.

Энцефализация в ходе антропогенеза, развитие церебральной асимметрии, сегментирующих, выделяющих и атрибутирующих функций левого полушария и специфических форм межполушарного когнитивного взаимодействия выра­ботали у человека экстраординарную, несвойственную животным психическую способность направлять и концентрировать внимание (см. гл. 2). Но внимание - это больше, чем просто одна из психологических функций в ряду других. И особое значение, которое придается этому феномену в культуре от ритуальных мистерий до феноменологии Гуссерля - весомое, хотя и не прямое тому доказательство.

У человека внимание способно концентрироваться не только в ответ на внеш­ние раздражители, как у животных, но и под действием внутренних когнитивных импульсов. Главная же его отличительная способность - доступ к квантовым процессам и, в частности, способность при определенных условиях осущест­влять декогеренцию и рекогеренцию квантовых суперпозиций[26]. Таким образом, связь между микро- и макромиром осуществляется посредством особого спектра интенционально-энергийных импульсов, проводником которых выступает вни­мание, продуцируемое человеческой психикой/сознанием - феномен, далеко вы­ходящий за пределы рядового психического явления.

Когда физики говорят о том, что редукция волновой функции происходит в со­знании наблюдателя, следует помнить о том, что это сознание имеет дело не с самой квантовой реальностью как таковой, а с показаниями прибора или даже с их ма­тематическим оформлением, представленным в компьютерных распечатках. Быть может, воздействие сознания на квантовые процессы осуществляется в обход при­бора? Или еще на стадии подготовки эксперимента?

Так проясняется то громадное значение, которое в Культуре придается фено­мену человеческого взгляда и его магическим возможностям. Психология на этот счет накопила уже немалый экспериментальный материал, но МР продолжает глумиться над «романтическо-сказочными вымыслами» о «ненаучных» эффек­тах человеческого взгляда. Но, кто знает, быть может, человеческий взгляд как транслятор интенциональности (внимание) способен играть роль, аналогичную лазерному нагревателю в квантовых процессах, и тем самым сознанию обеспечи­вать участие? И это не просто «гуманитарная фантазия». «В семидесятые годы германский физик Фриц-Альберт Попп <...> подтвердил многие эксперименталь­ные результаты Гурвича <.> Анализ свойств излучения биологических объектов <...> показал, что они излучают когерентный свет! Другими словами, они пред­ставляют собой естественные лазеры.»[27]

Понимаю, что эта «безумная» идея просится в рубрику «Прибавление». Поэто­му, не буду пока дальше развивать эту тему, хотя в дальнейшем к ней придется вернуться еще не раз.

Онтология (субстанция) - приторможенная в материале (полевом сгустке энергии) интенциональность - есть отрицание чистой направленности. Это ее, говоря языком диалектической логики, инобытие, т. е. превращенное качество су­ществования. Сгустки интенциональных энергий, овеществленные при актуали­зации какой-либо из множества заключенных в них потенций, есть перевод самой этой потенциальности из синхронно-когерентного плана в план темпоральной процессуальности и, следовательно, каузальности. Синхронность предсущество­вания бесчисленного количества возможностей посредством актуализующейся интенциональности преобразуется (уплощается) в растянутое во времени фи­зическое бытие, которое по мере «затвердевания», кристаллизации структур, об­ретения ими онтологической определенности (самости) все более погружается в темпоральную процессуальность. Но сами интенциональные энергии не затуха­ют, будучи запертыми в единичной и конечной оболочке вещи. Они продолжают свое незримое бытие, пронизывая мир ставших и единичных вещей «флюидами» бесконечного становления, задавая мелодии для неостановимой хореографии структур.

В связи с этим нелишне напомнить, что никакая онтология не является окон­чательной. Любые структуры, начиная с материально-вещественных, рано или поздно распадаются: различия лишь во временных отрезках, на протяжении ко­торых интенциональные энергии тормозятся и фокусируются в этих структурах, хотя есть еще и возможность «подхватывания» их новыми интенциональными векторами. И потому, несмотря на пренебрежительно малую по сравнению с пси­хическими и социокультурными процессами скорость изменения «фундаменталь­ных онтологий», фундаментальность эта остается условной, а онтология никогда не оказывается абсолютно завершенной. Но и мир бесконечной потенциальности, мир интенциональных потоков также не есть нечто метафизически неизменное, каковым его под именем Духа представляли богословы и философы (провидение, воля, жизненный порыв, устремленность и т. п. - все это ярлыки, с различной ак­центуацией обозначающие интенциональность). Однако «противостояние» мира чистых интенций миру наличных онтологий (единичных вещей) делает всякие рассуждения об этой изменчивости слишком умозрительными и гипотетически­ми. Тем не менее без такого рода гипотетических суждений в данном исследова­нии не обойтись. Во всяком случае, можно вполне определенно утверждать, что эмпирически данная нам интенциональность выступает медиатором, связующим и передаточным звеном между многомерным миром возможностей и уплощен­ным миром локализованной в пространственно-временном континууме действи­тельности. При этом интенциональность не только и, быть может, даже не столько разделяет эти миры, сколько указывает на их взаимосвязь, взаимоприсутствие друг в друге (см. гл. 3).

Таким образом, интенциональность и субстанциональность образуют диалек­тическую дихотомию «метафизических» начал, тем самым выявляя относитель­ность принципа дуализма. На квантовом уровне это дуализм/единство волны и частицы[28], на биологическом - столь же относительный дуализм гена-вещества и гена-поля[29]. В дальнейшем мы увидим, что все эти, казалось бы, совершенно от­влеченные и далекие от гуманитарных вопросов умопостроения имеют - в силу универсальности законов сущего- самое непосредственное отношение к морфо­логии культуры.

С дуализмом интенциональности и субстанциональности сопряжен и уни­версальный дуализм дискретности и континуальности. Дискретизация, если так можно выразиться, интенциональных потоков на «сгустки» автономных онтоло­гий с их последующей деструкцией и повторным растворением в потоках энерге­тических направленностей, - фундаментальный алгоритм структурообразования. И если на глубинном онтологическом уровне дуализм дискретного и конти­нуального обнаруживает свою иллюзорность (вспомним, условность дуализма волна-частица), то на более «грубых» уровнях структурообразование обретает вид процесса, связывающего изначально разрозненные и дискретные точечные узлы будущей структуры, неявно мерцающие в глубине исходного материала, с за­вершенным, онтологически полноценным образом этой структуры. Образования на любых уровнях возникают не путем механического присоединения элементов к некой основе, а путем симультанного вспыхивания нового типа связей между дискретными элементами, после чего возможно дальнейшее преобразование этих элементов в соответствии с конфигурациями новых связей и функций. Дискре­тизация, выпадение чего-либо из континуальной связанности, начинаясь ритми­ческими сбоями, инициирует любого рода изменения - как конструктивного, так и деструктивного характера. Или, иными словами, предпосылкой всякого рода изменений служит дискретизация, обособление элементов - вследствие ритми­ческих рассогласований - от данной в той или иной модальности всеобщей свя­зи. На квантовом уровне это описывается как нарушение нелокальной связи. Так, редукция или коллапс квантового состояния какой-либо элементарной частицы внутри сложной многоуровневой структуры приводит к тому, что эта частица ока­зывается локализованной только внутри этой структуры и теряет способность участвовать в организованном^вижении и согласованном квантовом состоянии за ее пределами. Таким образом, частица (группа частиц) необратимо отпадает от всеобщей нелокальной (когерентной) связи. Здесь возникает соблазн, связав феномен дискретизации и отпадения с редукцией квантовых состояний, найти элементарно простое объяснение едва ли не всему на свете - от феномена старе­ния и смерти живых организмов до психологических стереотипов предпочтения единого множественности и т. п.[30] Не впадая в редукционизм, можно сказать, что наименее устойчивыми (жизнеспособными) дискретные элементы оказываются в ситуации максимального отпадения. Когда же они «подхватываются» новыми интенциональными векторами, их локальность оказывается отчасти уравнове­шенной вовлеченностью в континуальность новых структурных связей. В этом контексте и разворачивается диалектика становления. Так, становление челове­ческого сознания разворачивается в диалектике континуальности психического потока и дискретности актов мышления. Особенно важно отметить, что диалек­тика дискретного и континуального имеется на всех без исключения структурных уровнях: непрерывность интенционально-энергетических векторов и связей диа­лектически «полемизирует» с дискретностью входящих в структуру элементов. При этом сама структура, континуальная внутри себя, извне представляется как дискретный элемент структуры (системы) более высокого порядка.

Выше уже говорилось, что смешанные состояния возникают вследствие изме­рений, выполненных над квантовыми состояниями, то есть как результат деко- геренции чисто квантовых (или чистых) состояний. Однако в нашем дискурсе, напомню, упор делается не на измерении (наблюдении), а на интенциональном воздействии сознания, которое и выступает внешним объектом, изменяющим со­стояние системы.

Феномен квантовой нелокальности традиционно поясняется так называемым парадоксом Эйнштейна-Подольского-Розена: в ходе мысленного эксперимента при аннигиляции электрона и позитрона возникают два фотона с противополож­ными спинами и разлетаются в разные концы Вселенной. Собственно парадокс возникает в одной из расширенных его формулировок феномена и заключается в том, что результат измерения одного фотона, зависящий от условий измерения, определяет результат измерения другого независимо от расстояния между на­блюдателями. Примечательно, что существование нелокальной связи и, соот­ветственно, возможности «мгновенного», или точнее независимого от времени воздействия на расстоянии, неоднократно доказывалось экспериментально. Так, весьма примечателен эксперимент А. Аспекта[31], в котором проводилось измерение не спина, а поляризации фотонов, излучаемых атомом при переходе из возбуж­денного состояния в состояние с меньшей энергией. Наблюдатели были разделе­ны расстоянием, которое скоррелированные фотоны преодолевают за некоторое время. При этом один из наблюдателей может за это время произвольно менять настройки измерительного прибора. Однако показания прибора второго наблю­дателя все равно будут зависеть от показания прибора первого. Иными словами, эксперимент А. Аспекта показывает, что схлопывание волновой функции одного из двух скоррелированных квантовых объектов «мгновенно» приводит к схлопы- ванию другого. Причем когеренция здесь осуществляется на макроскопическом расстоянии и в отсутствие пространственно-временного сигнала, опосредующего их связь. Опираясь на этот феномен и на теорию Большого взрыва, можно утверж­дать, что вся Вселенная была «приготовлена» как одно квантовое событие и пото­му состоит из скоррелированных (когерентных, поскольку нелокальная корреля­ция = когеренции) квантовых объектов, пронизываемых нелокальными связями.

Это утверждение вполне соотносится с двумя высказываниями Д. Бома: «...Все­ленную нельзя, строго говоря, расчленять на резко разграниченные части. Наобо­рот, ее следует рассматривать как неделимую единицу, а представление об ее отдель­ных частях может быть хорошим приближением только в классическим пределе»[32] и Hoyle F: «Современные достижения космологии все более настойчиво подталки­вают нас к выводу, что условия нашей повседневной жизни не могли бы существо­вать в отрыве от далеких частей Вселенной, и если бы эти части каким-то образом были изъяты, то все наши представления о пространстве и геометрии моментально утратили бы свой смысл. Наш повседневный опыт, до самых мельчайших деталей, настолько тесно связан с крупномасштабными параметрами Вселенной, что невоз­можно даже представить себе, как одно могло бы быть отделено от другого»[33].

Разумеется, эксперименты А. Аспекта, как и всякие другие подобные экспери­менты, можно интерпретировать по-разному. Однако оспаривать с позиций МР феномен нелокальности как таковой после них стало практически невозможно. Более того, эксперименты последнего времени показали наличие нелокальных квантовых корреляций не только в системах с небольшим числом частиц, но и в макроскопических системах с огромным (около 1023) числом таковых[34].

C квантовой нелокальностью сопряжен и феномен квантовой телепортации - переносом на расстоянии квантового состояния одного объекта на другой. Перемещения самого объекта, разумеется, не происходит; для этого, согласно классическим представлениям, необходимо невообразимое количество энергии. Передаются лишь свойства одного объекта. (Отмечу попутно, что именно в этом феномене коренится основа магического переноса свойств одних объектов на другие.) Нарушение квантового состояния в одной точке пространства допуска­ет возможность создания точно такого же состояния в другой. Таким образом, помимо классического канала взаимодействия обнаруживается еще и нелокаль­ный квантовый канал. При этом телепортация может быть осуществлена и в том случае, когда состояние телепортируемого объекта не известно. Способ экспери­ментального подтверждения этого эффекта был предложен в 1993 году группой Чарльза Беннета (IBM), а само явление впервые наблюдалось в работах австрий­ских исследователей группы А. Цайлингера, а также итальянских ученых группы Ф. Де Мартини.

Эксперименты по квантовой телепортации демонстрируют еще одно, пара­доксальное с точки зрения МР свойство всеобщей универсальной связи (ВЭС), обнаруживаемой в модусе квантовой нелокальности: более позднее по времени действие влияет на результат более раннего измерения. Этот парадокс, неразре­шимый в рамках классического подхода, находится, однако, в точном соответ­ствии с законами КМ.

Итак, перечислю лишь несколько очевидно доказанных выводов КМ, имею­щих прямое отношение к постулированию ВЭС и никоим образом не могущих быть игнорированными с позиций МР:

   квантовый скачок: квантовый объект (к примеру, электрон), переставая су­ществовать в одной точке пространства, обнаруживает себя в другой, не проходя через разделяющее эти точки пространство;

  коллапс волны: квантовый объект не проявляет себя в обычной пространственно-временной реальности, пока мы не наблюдаем его как частицу;

   волновое качество: квантовый объект способен пребывать одновременно бо­лее чем в одной точке пространства;

  эффект нелокальности: проявление квантового объекта, вызываемое наблю­дением, параллельно воздействует на скоррелированный с ним объект-двойник независимо от разделяющего их расстояния.

В качестве резюме приведу высказывание авторитетного физика М. Каку: «Су­ществует космическое “сцепление” (entanglement) между каждым атомом нашего тела и атомами, которые находятся на расстоянии световых лет от нас. Поскольку все вещество произошло из одного источника - Большого взрыва, то в каком-то смысле все атомы нашего тела связаны с атомами на другом конце Вселенной при помощи космической квантовой паутины. Сцепленные частицы чем-то похожи на близнецов, все еще связанных между собой пуповиной (волновой функцией), которая может быть длиной во много световых лет. Происходящее с одним близ­нецом автоматически воздействует и на другого, а отсюда знание об одной части­це может незамедлительно представить информацию о ее двойнике. Сцепленные частицы ведут себя так, как если бы они представляли собой единый объект, хотя они могут быть разделены неимоверными расстояниями. Если выразиться точ­нее, то можно сказать, что поскольку волновые функции частиц в Большом взры­ве были когда-то связаны и когерентны, то эти волновые функции все еще могут быть частично соединены миллиарды лет спустя после Большого взрыва таком образом, что возмущения в одной части волновой функции могут воздействовать на другую часть той же волновой функции»[35].

Если к многочисленным научным определениям этой связи, начиная со старо­модного термина эфир[36], и, далее, природного Разума (Э. Митчелл), квантовой го­лограммы (М. Каку), матрицы сущего (М. Планк) и других определений, добавить такие, которыми изобилуют религиозные и мистические источники, то и тогда мы не охватим всего разнообразия форм выражения идеи всеобщей связи. Признавая универсальную распространенность концепта ВЭС во всех мировоззренческих системах за исключением новоевропейского МР[37], важно, однако, опять же вер­нуться к вопросу о границе между миро- и макропроцессами или, иначе говоря, к психическим режимам, в которых может осуществляться связь между ними. Ведь при отсутствии таковой говорить о ВЭС просто бессмысленно. В рамках хо- лономного подхода КМ эта тема обозначается как проблема пси-феноменов. Кон­кретные параллели между пси-феноменами и квантовой нелокальностью разра­ботаны уже достаточно широко. Не стану отвлекаться на пересказ доказательств наличия универсальной связи в современных физических теориях - с ними мож­но познакомиться в соответствующей литературе[38].

Отмечу лишь одно из исследовательских направлений, связывающих микро- и макромиры (КМ с пси-феноменами) посредством концепции полей кручения[39], термин торсионное поле у академических мандаринов от МР почему-то вызыва­ет особое неприятие, выражаемое эмоциональным спектром от презрительных ухмылок до откровенного бешенства. Поэтому я не буду подробно углубляться в эту запретную тему, но об одном все же скажу. На основании положения о фун­даментальной роли кручения в физических процессах выдвигается гипотеза о том, что индивидуальное сознание способно изменять структуры пространственно­временного континуума[40]. «В силу эффектов нелинейности такие изменения мо­гут создавать устойчивые образования, то есть существовать как особого рода тор­сионный фантом»[41]. Отсюда авторы гипотезы перебрасывают мост к объяснению феномена экстрасенсорной перцепции (ЭСП), прекогниции, психокинеза, пол­тергейста и т. п. К такого рода концепциям примыкает и версия теории вакуума, где на глубинном уровне реальности психическое в значительной степени совпа­дает с физическим[42]. Согласно этой теории, основу любого рода квантовых полей составляет некое изначальное торсионное поле, представляющее собой совокуп­ность элементарных пространственно-временных вихрей, не несущих никакой энергии, но переносящих информацию (это утверждение выглядит наиболее про­блематично). Исходя из этого, пси-феномены связываются с коллапсом (редук­цией) волновой функции. Таким образом, феномен квантовой нелокальности, по меньшей мере в некоторых его проявлениях, связан с психическими процессами макроуровня посредством гипотетических спин-торсионных представлений, со­гласно которым волновой коллапс сопровождается торсионным возмущением[43].

В нашем контексте понятие универсальной связи не случайно дополняется определением «эмпатическая». Это обусловлено тем, что внешне разрозненные элементы сущего связаны не простой механической связью, а находятся между со­бой в отношениях эмпатии - взаимного «проникающего» воздействия на разных онтологических уровнях.

Приведу лишь одно из множества научных подтверждений этого. В ходе экспе­римента В. Попонина и П. Гаряева было исследовано воздействие молекулы ДНК на поведение фотонов. Наблюдаемые в вакуумной трубке, они выстраиваются в соответствии со структурой помещенной туда же молекулы человеческой ДНК и сохраняют эту структуру после удаления молекулы из трубки[44].

В этом же ряду стоят: и т. н. зеркальный цитопатический эффект (живые клет­ки, разделенные кварцевым стеклом, обмениваются стратегической регуляторной информацией), и давно известный эффект «перерождения» верхних молекулярных слоев вещества при длительном контакте с другим веществом на «простом» физиче­ском уровне, и неоспоримо доказанная способность воды и других жидких субстан­ций нести и передавать информационные коды, и способность человеческих эмоций воздействовать на расстоянии на образцы ДНК[45], и многое другое, от чего академиче­ская наука с завидным упорством продолжает отмахиваться.

Через концепцию всеобщей эмпатической связи может быть понят и феномен всякого рода целеполагания. Цель оказывается ни чем иным как частным случа­ем в той или иной мере осознанной интенции, устремленной к восстановлению холономно-когерентной неразрывности, реакцией на расплющивание, растяже­ние во времени сетевой синхронности элементов сущего. Эта сверхзадача неиз­менно просматривается за любой прагматикой целеполагания. Потому нет ничего удивительного в том, что телеологию (в широком понимании) обнаруживают и в биосистеме, и в физической Вселенной.

К примеру, когда растение пускает корни в ту сторону, где почва наиболее бо­гата необходимыми минеральными веществами, или в бедной почве тянет кор­ни к герметичным капсулам с плодородной землей, это никакого отношения не имеет к инстинктам или каким-либо «классическим» каналам связи. Таковым здесь служит исключительно интенциональная эмпатия, устремленная к физиче­скому воплощению уже предсуществующей в квантовом/когерентном (имплика- тивном) мире ситуации единства корней и почвы, или, говоря словами Платона, действующего и страдающего. Т. е. в каждой клеточке бытия действуют силы хо- лономного эмпатического притяжения, нацеленные не на реставрацию какого-то абстрактного всекосмического единства, а на воплощение совершенно конкретных и ситуационных воссоединений на том или ином уровне реальности. А ориенти­ром, сценарием единения выступает не только взаиморелевантная физическая природа агентов связи, нераздельных в предсуществующем импликативном пат­терне[46], но и опыт квантовой запутанности системы с окружением. Можно предпо­ложить, что первый фактор определяет общую модель восстановления ВЭС для всего класса аналогичных ситуаций, а второй - задает конкретные ситуационные особенности для каждого единичного случая с его неповторимыми частными об­стоятельствами.

Однако разница между «телеологией» природной и человеческой (культурной) состоит в том, что природная цель детерминирована ситуационным восстановле­нием уже эмпирически определенной связи, к тому же генетически закрепленной в универсально повторяющихся схемах поведения живых существ. В культуре же цель предполагает ключевую роль субъективной воли, т. е. инстинкта со сбитой настройкой, работающего в режиме сознания. Потому-то в культуре стремление к восстановлению прежних, нарушенных в ходе антропогенеза сетевых когерент­ных связей приводит не только, а по мере развития культуры уже и не столько к восстановлению настроек, сколько к формированию связей нового порядка. И связи эти в становящемся человеческом сознании все более явственно обна­руживают себя как связи не когерентные, а каузальные. Так мучительно форми­рующееся человеческое сознание адаптируется не столько к внешней физической среде, сколько к новому уровню разрыва оболочки всеобщей когерентной (эмпа- тической) связи в мире. И сфера восстановления/установления связей нового по­рядка и есть Культура. Но к этому положению я вернусь позже.

Возвращаясь к ВЭС, необходимо хотя бы в самом грубом виде пояснить не­которые положения современной КМ, имеющие прямое отношение и к другим фундаментальным проблемам, которые предстоит затронуть в дальнейшем изло­жении.

Разрушение «реликтовой» первичной холономной связи на квантовом уров­не проявляется в явлении декогеренции - потере системой чисто квантовых свойств и ее переходе из суперпозиционного квантового состояния в смешанное. Причиной тому КМ называет взаимодействие со средой. К этому можно, одна­ко, добавить, что глубинной основой такого взаимодействия выступает наличие интенционально-эмапатического импульса. Механизм декогеренции КМ пред­ставляет как запутывание первоначального квантового состояния с таким боль­шим числом степеней свободы окружения (т. е. в наших представлениях - проти­воречивым разнообразием множества воздействующих извне интенциональных импульсов), так что в усредненной картине вклад интерференционных членов оказывается как бы случайным и близким к нулю. Математическое описание деко- геренции в КМ аналогично суммированию огромного числа произвольно смещен­ных друг относительно друга синусоид и делением этой суммы на их полное число. Каждая из подобных синусоид отвечает вкладу в интерференцию одной степени свободы окружения, и чем степеней свободы больше, тем ближе к нулю итоговый результат. Сама же интерференция возникает как результат сложения колебаний с разными фазами, что математически похоже на суммирование смещенных друг относительно друга синусоид. Однако в эти аспекты квантово-механических ре­презентаций нам нет необходимости погружаться. Важно лишь иметь в виду, что системы абсолютно изолированные (замкнутые) и никак не взаимодействующие с окружением могут существовать лишь теоретически или в только в импликативном мире. Хотя абсолютно изолированных систем не существует, для двух или более частей единой системы, не взаимодействовавших и не взаимодействующих друг с другом, можно указать промежуток времени, в течение которого допустимо их считать автономными.

Сохранение чисто квантовых состояний системы возможно только до тех пор, пока равнодействующая воздействующих на нее интенций близка к нулю. Когда же на систему начинает воздействовать некий направленный интенциональный вектор, например, взгляд наблюдателя, начинается декогеренция, и система пере­ходит в запутанное состояние. Можно предположить, что этим запускается своего рода «цепная реакция» интерференции интенционально-волновых энергетиче­ских потоков. В результате образуются вихревые узлы, инициирующие прогрес­сию структурообразования на всех уровнях: от микро- до макро. И этот механизм обнаруживает один из аспектов перехода от нелокального состояния к локально­му, от непроявленного к проявленному, от квантового к классическому, от несвер­нутого потенциального к развернутому актуальному.

В ходе взаимодействия - в основе своей интенционально-энергетического (а не информационного!) - открытые системы переходят из суперпозиционных состояний в смешанные. Причем, что чрезвычайно важно, имеют место и обрат­ные переходы - от смешанных состояний к чисто-квантовым, суперпозиционным. Для обозначения этих обратных переходов в КМ используется термин рекогерен- ция. Базовым условием рекогеренции выступает сворачивание взаимодействия системы, опять же прежде всего интенционально-энергетического, с окружением.

Таким образом, с точки зрения КМ, проявление ВЭС может быть представлено как мера запутанности - степень выраженности квантовых свойств системы. Для классической системы, в которой все состояния независимы друг от друга, и нали­чествуют лишь классические корреляции между ними, мера запутанности равна нулю. А в случае, когда в системе присутствуют только квантовые корреляции и отсутствуют классические - единице. С точки зрения КМ, важно следующее. В ходе декогеренции состояние системы перепутывается с таким большим коли­чеством состояний среды, что в итоге эффекты квантовой запутанности оказыва­ются совершенно незначительными. Однако никакой редукции волнового пакета не происходит: в совокупной системе, содержащей как измерительный прибор, так и наблюдателя, суперпозиция состояний сохраняется. Иначе говоря, в этой системе сохраняются альтернативные варианты развития событий, и только для самого наблюдателя реализуется один из них[47]. Не будем все же углубляться в чи­сто физические проблемы, в частности, в вопрос о соотнесении вышеприведенных суждений со знаменитой копенгагенской интерпретацией[48].

Важно подчеркнуть другое: в результате декогеренции происходит взаимное обособление подсистем. Несепарабельные (смешанные) состояния переходят в сепарабельные и локализованные, вследствие чего в конце концов из квантового мира эскплицируются, «вытягиваются», «сгущаются» дискретные образования, вовлекаемые в структурообразование «плотных тел» эмпирического мира.

Иными словами, опираясь на положения КМ, можно утверждать, что декоге- ренция представляет собой универсальный механизм, переводящий суперпозици- онное квантовое состояние в смешанное и, следовательно, эксплицитное, наблю­даемое. Декогеренция, сплющивая асинхронность когерентных связей, создает вектор времени: направление изменений, необратимых в рамках той или иной подсистемы. Поскольку в замкнутой системе нет выделенных состояний и пере­ходов между ними, то нет и самого времени. Пространство и время возникают, с точки зрения КМ, как результат взаимодействия подсистем, и любые условные пространственно-временные различия могут косвенно обнаруживаться или ско­рее предполагаться только внутри этих подсистем и являть лишь часть квантовой реальности. И для различных локальных наблюдателей (то есть подсистем внутри этой системы) последовательность событий и пространственные соотношения могут быть различными. Это дает все основания утверждать, что пространство и время не существуют априорно (по Канту), а возникают в ходе происходящей при любом взаимодействии декогеренции, то есть в результате перехода чисто­квантовых состояний в смешанные[49]. Этот механизм при взаимодействии с окру­жением «овнешняет», опредмечивает частицы и их локальные характеристики из множества потенциальных квантовых состояний. В результате нам является мир с частично (в разных системах - с разной степенью) нарушенными когерентны­ми связями, и человеческий мозг, выступая чувствилищем квантовых процессов, способен посредством интенциональной активности сознания воздействовать на квантовые процессы. Этот же механизм имеется в виду, когда мы говорим о свора­чивании и разворачивании паттернов импликативного мира в терминах Д. Бома (см. далее).

Важно, что КМ дает взаимодополняющее описание любого объекта и как лока­лизованного в пространстве-времени, и никак не локализованного. Поэтому пред­ставления о запутанных состояниях и декогеренции соотносятся с понятиями не частиц, а систем и подсистем, содержащих любое число частиц. Соответственно, нелокальные связи возникают между любыми взаимодействующими объектами, а не только между квантовыми объектами. Если исходить, следуя Бому, из того, что запутанные состояния представляют собой не отдельные локальные объекты, а проекцию более сверхглубокого и фундаментального уровня целостной реаль­ности, то именно этот нелокальный аспект квантового потенциала позволяет объ­яснить эффект связи между парными частицами (объектами). То есть появляется возможность интерпретировать феномен когеренции без нарушения постулата специальной теории относительности о том, что ничто во Вселенной не может перемещаться со скоростью, превышающий скорость света.

Интенциально-эмпатические взаимодействия, которые КМ описывает как вза­имодействия полей и волн с присущими им энергиями, суть локальные «взаимопро­никновения» между внешне разделенными реалиями - причина, порождающая феномен квантовой запутанности (см. выше). Именно они, а не бессмысленная «запись информации», инициируют взаимодействия замкнутой квантовой систе­мы (паттерна свернутого порядка) с окружением, вследствие чего и происходят декогеренция, запутанное состояние и в конечном счете - экспликация некоего акта существования в виде локального (эмпирического) объекта, в частности, в виде плотного, проявленного тела. Но подчеркну, эксплицируются не все по­тенциальные характеристики феномена вообще, но лишь те, которые участву­ют в активном взаимодействии с источником интенциально-эмпатического импульса, релевантны онтологической природе агента связи и его «эмана­ции» - интенциально-эмпатическому импульсу. К этому чрезвычайно важному положению я буду неоднократно возвращаться, рассматривая широкий ряд важ­нейших опосредованных проявлений этого механизма в сфере психо-ментальных функций (рецептивных и когнитивных процессов), режимов смыслобразования, раннекультурных и более поздних культурных практик др. Иными словами, раз­ворачивание и пояснение этого положения поможет конкретизировать расхожий тезис о том, что мы (т. е. наше сознание) участвуем в формировании окружающей реальности.

Подытоживая, могу утверждать, что ВЭС берет начало на квантовом уровне (если не глубже) и не сводится к каким-либо частным дискретным причинам и проявлениям. Строго говоря, сила холономного притяжения вообще не имеет конечной физической причины в классическом понимании (финальной - в Ари­стотелевом). В эмпирическом мире она сама выступает причинопорождающим началом. Поэтому направленность к рекогеренции - достижению вторичного когерентно-целостного состояния, универсальна для всех форм существования. Рекогеренция, даже самая слабая и краткосрочная (не заметная для сознания), не осуществляется без выхода на квантовые уровни, что особенно важно помнить, переходя от макроуровней к анализу культурных феноменов. Мера эмпирическо­го проявления универсальной интегрирующей интенции зависит от онтологи­ческих свойств агентов связи, что, разумеется, в свою очередь, определяется сте­пенью сложности всей системы. Чем она выше, тем труднее путь к достижению вторичной целостности, ибо вместе со сложностью нарастает и сила отпадения и обособления (сепарирования). Кроме того, не следует забывать, что всеобщая интегрирующая интенция представлена бесчисленным множеством разнона­правленных локальных интенциальных векторов, не совпадающих и «конкури­рующих» меж собой энергетических потоков, что в эмпирическом мире создает пеструю амальгаму несинхронных и взаимопротиворечивых процессов и взаимо­действий.

Все сказанное еще раз приводит нас к важнейшему выводу о природе интен- циальности, которая предстает как расплющенное во времени отношение между агентами потенциальной когеренции, а также формой связи потенциального бы­тия в квантовом (импликативном) мире с бытием эмпирическим, эксплицирован­ным. Проявлением же всепронизывающей интенциальности выступает универ­сально распространенное явление комплементарности, взаимодополнительности и «притертости», друг к другу физических форм и программ поведения живых существ. Видимо, здесь кроется и глубинное объяснение феномена инстинкта и «неправдоподобно» осмысленного поведения животных, и еще целый ряд фе­номенов, с точки зрения МР либо полностью, либо частично необъяснимых. И, наконец, здесь коренится основа такого явления, как партиципация в мире куль­туры. Но подробнее об этом в гл. 4. Развитие темы связи (медиации) между кван­товым (импликативным) и эмпирическим мирами будет продолжено в контексте концепции психосферы (гл. 3). К теме всеобщей эмпатической связи - одной из ключевых в данном исследовании - я буду обращаться неоднократно. А сейчас вернемся к общим вопросам эволюции.

1.3.   ГЛОБАЛЬНЫЕ ЭВОЛЮЦИОННЫЕ ВЕКТОРЫ

Для широко понимаемого современного неоэволюционизма характерно посту­лирование, в разных акцентуациях и терминах, неких глобальных эволюционных векторов (в авторской аббревиатуре - ГЭВ). Эти векторы связаны с последова­тельным наращиванием, от системы к системе, таких качеств:

  сложность;

  морфологическая, структурная и функциональная дифференцирован- ность;

  уплотнение эволюционного фронта;

  субъектность.

Для исследования проблематики «региональных онтологий» и «средних уров­ней» конкретности постулирование ГЭВ как некой априорной данности вполне оправданно. Но эссенциалистские рефлексы сознания тотчас подбрасывают са­краментальный вопрос: откуда взялись ГЭВ, и куда они направлены? И пока на этот вопрос не будет дано хотя бы формального ответа, сознание не отделается от навязчивого ощущения «подвешенности» концепции. Проще всего было бы при­знать, что в невозможности ответить на этот вопрос нет ничего зазорного. Стоит ли в очередной раз в пределах нашего умственного и языкового горизонта искать точку, в которую удобно вбить гвоздик метафизического предела и подвесить на нем Вселенную? Тем более что неразрешимость метафизических вопросов куль­турологической мысли нисколько не мешает заниматься вполне конкретными и достаточно важными вещами.

И все же дадим ответ на поставленный вопрос: ГЭВ представляют собой частный случай интенциальности, действующей не на локальном (не в кванто­вом, а в общепринятом значении этого слова), а на глобальном уровне. Если противоборство интегративного и дезинтегративного[50] начал во Вселенной опре­деляют не только ее внутренние, вложенные ритмы, но и внешний, глобальный Большой ритм, регулирующий ее расширение и «схлопывание», то допустимо предположить, что имманентная цель эволюции состоит в снятии времени и про­странства, посредством которого завершается такт Большого ритма, охваты­вающего существование Вселенной. Впрочем, учитывая гетерогенность Вселен­ной, масштабы которой еще далеко не определены, метафизичность последнего утверждения можно смягчить, предположив, что Большой ритм разворачивания и схлопывания действует не в масштабе всей Вселенной, но лишь в тех или иных ее локусах (например, в Метагалактике), в одном из которых мы имеем счастье обитать. Однако никакого практического значения эта оговорка не имеет. Пред­ставляя собой некое промежуточное звено в общеэволюционной пирамиде, че­ловеческий разум может строить концепции метасистемной телеологии лишь чисто спекулятивно и в весьма скромных эпистемологических пределах. С этой точки зрения, утверждения о наличии общеэволюционной телеологии или об от­сутствии таковой в равной степени абстрактны и сами по себе бессодержательны. А если принять позицию, согласно которой, возникновение Вселенной не было продиктовано необходимостью, а явилось результатом некой «игры» или случай­ной флуктуации, то «телеологический вопрос» обессмысливается окончательно. Иное дело, что телеологизм, навязывающий эволюции некую познаваемую чело­веком конечную цель, целый ряд вопросов уводит в область квазирелигиозного априоризма. Та же позиция, которая исходит из того, что у эволюции нет цели, а есть лишь направленность[51], представляется не только менее мифологичной, но и более эвристичной.

Эволюция, таким образом, предстает как процесс системных фазовых пре­образований, конфигурирующих реальность по «генеральной линии» локаль­ность - нелокальность (холономность). Иными словами, эволюция в самом общем смысле есть проявленная динамика «внутреннего» пульса Вселенной, стремящегося завершить свой большой такт. Причем завершение совершенно не обязательно представлять в привычной финалистской оптике: оно вполне может выглядеть и как бесконечное приближение к некой точке X. Впрочем, для культу­ры как некого промежуточного звена в цепи эволюционирующих систем Вселен­ной, данная проблема опять же практического значения не имеет. В любом случае, finitum non est capax infiniti (конечное не способно воспринять бесконечное). Не­важно от чего погибнет Вселенная: от жары или от холода; растащат ли галактики на критическое расстояние силы «темного вещества» (силы отталкивания), или верх возьмут силы «схлопывания». Важно, что столкновение этих тенденций про­исходит, подтверждая идею противоборства интегративного и дезинтегративного начал, и Вселенную так или иначе приведет к прекращению ее существования, по крайней мере в том виде, в каком мы привыкли ее наблюдать и представлять.

Итак, ГЭВ представляются не как пучок разрозненных и самопричинных сил, а как аспекты единой глобальной эволюционной интенции, раскрывающейся в разных модусах. Проявляясь в каждой локальной системе как нечто ей транс­цендентное, эта интенция всякий раз себя обнаруживает через свои вполне имма­нентные факторы и обстоятельства.

Рассмотрим вкратце названые эволюционные векторы/аспекты.

Сложность. Рассуждения о том, что среда сама по себе стимулирует услож­нение форм жизни (к эволюции неживых систем это, впрочем, тоже относится) бессмысленны без прояснения, о каких конкретно компонентах среды идет речь, в каком направлении сама эта среда эволюционирует и каков характер прямых и обратных взаимовоздействий между средой и рассматриваемой формой. Среда в этом случае предстает как некое самопричинное и мистифицированное нача­ло, односторонне, с фаталистической непреложностью воздействующее на форму. Попытки преодолеть такой механицизм предпринимаются, в частности, в коэво- люционной и в ряде других современных эволюционных теориях.

Мой подход таков. Даже если не вдаваться в различия между синергетическим и общепринятым пониманием сложности, нетрудно убедиться, что само эпигене­тическое надстраивание новой системы над предшествующей и хотя бы частич­ный их синтез в зоне эволюционного фронта создают конфигурацию более слож­ную, нежели первоначальная.

Употребление термина эпигенез в нашем контексте требует некоторого поясне­ния. Речь идет не столько о философской традиции его употребления, восходящей еще к Аристотелевым представлениям о самозарождении организмов, не о борьбе эпигенетиков и преформистов в философии, биологии, и даже не о современном со- циобиологическом дискурсе, в русле которого вырабатываются два уровня эпигене­тических правил. В смыслогенетической теории эпигенез связывается с межсистем- ной трансляцией и наследованием комплексного биокультурного опыта, снятого (в Гегелевом смысле) в ряду качественных преобразований систем и опосредован­ного первичными элементарными конструкциями - «кирпичиками», «клеточным материалом» тела культуры. Эти кирпичики суть первичные смысловые конструк­ции, передаваемые в процессе инкультурации и опосредуемые семантическими формами конкретной культурной традиции. Последнее особенно важно, поскольку, представив культуру как особым образом организованную информационную систе­му (как это часто делают), весьма затруднительно выявить предельную информа­ционную «единицу» культуры в русле социобиологии, антропологии, информатики или генно-культурных теорий. В связи с этим вспоминаются почти курьезные мемы профессора Чик из Чикаго.

Смыслогенетическая теория, в свою очередь, заявляет, что такой единицей выступает смысл. А эпигенез движется вглубь от археологии смысла, уходящего корнями в многослойную толщу биологической памяти. И это только начало дви­жения.

Чем выше у системы порог сложности, тем большее сопротивление она встре­чает со стороны стабилизирующих ее сил. Эти силы стремятся завершить про­цесс эволюции на уровне каждой локальной структуры, которая «не знает», что она не есть последняя форма бытия. Они стремятся всякую локальную систему (структуру) превратить в завершающую коду вселенского танца энергий. Глубин­ный «витальный рефлекс» всякой локальной структуры - остановить собою ди­намику изменений «здесь, теперь и так», затормозить процесс эволюционирова­ния, будто никаких эволюционных процессов большего масштаба не существует (о рефлектирующей и моделирующей способности человеческого интеллекта раз­говор особый). Но на локальном уровне завершаются лишь локальные ритмы, ре­гулирующие становление, соответственно, локальных структур и систем. Процесс эволюционного усложнения продолжается, и «рефлекс остановки» переходит на следующие уровни. Стабилизация уровня сложности[52] - наряду с прогрессивны­ми ароморфозами (увеличением уровня сложности) и регрессивными процесса­ми - имеет место как в биосистеме, так и в АС, что часто упускается из виду в гу­манитарных исследованиях.

Разумеется, речь идет об упорядоченной, т. е. структурно организованной сложности - беспорядочное усложнение критерием эволюционного уровня быть не может. Такой хаотичной сложностью система прежде всего и жертвует, проводя «расчистку» подсистем.

Здесь, конечно, напрашивается вопрос: В чем причина усложнения, и зачем оно нужно? Глядя изнутри системы, можно удовлетвориться таким ответом: это борь­ба с энтропией, повышение жизнеспособности, гибкости и реактивности системы. Но ведь вектор усложнения трансцендентен каждой отдельно взятой системе и, стало быть, сквозную транссистемную интенцию к усложнению ими одними не объяснить. Всякие оформившиеся структуры локальных уровней всегда и всяче­ски сопротивляются эволюционному усложнению - ведь сравнение в понятиях лучше и хуже невозможно, поскольку эволюционные преимущества более слож­ных систем всегда относительны и проявляются постепенно.

В биологии простые формы оказываются во многих случаях более адаптивны­ми, чем сложные, да и в культуре сложность организации как отдельных образо­ваний, так и целых социально-исторических систем вовсе не дает гарантий их вы­живания и успешного ответа на разного рода вызовы., Трансцендентность вектора усложнения обусловлена, думаю, тем, что сложность структуры пропорциональ­на скоростям протекающих в ней процессов. Ведь чем выше уровень сложности, тем больше скорости внутренних взаимодействий[53]. А ускорение процессов - по­казатель сжатия времени, на глобальном уровне стремящегося к своему снятию. В этом смысле каждая локальная система живет в своем темпомире, внутренне ускоряющемся по ходу эволюционных итераций. Так, вектор усложнения устрем­ляется к возврату (на новом, разумеется, уровне) в состояние не-длительности. Даже если сжатие времени и не достигает (никогда не достигнет?) метафизиче­ской точки снятия, а просто стремится к бесконечности, то и этого достаточно, чтобы служить глобальным трендом эволюционного усложнения форм и систем. Стремление доводить все до логического конца - в данном случае до финализ- ма квазигегелевского толка - въевшаяся в подсознание привычка, выработан­ная рационалистическим логицизмом. Однако сама действительность никаких «логических концов», как правило, не приемлет. Так, результатом «критическо­го» уплотнения времени может стать растворение каузальности в когерентности, преодоление необратимости времени и т. п.

Главное эволюционное преимущество, которое нарастающая сложность дает новообразованным системам, это выведение их в иной по отношению к мате­ринской системе темпомир, что ослабляет, в свою очередь, их зависимость от последней. Внутренняя динамика как плотность процессов на единицу времени в новообразованной системе на порядки выше, чем в системе материнской. Сле­довательно, вероятность получения внешних деструктивных импульсов из этого


«фонового» и «замедленного» мира резко снижается. Так, зависимость биосисте­мы от геофизической и геохимической систем Земли меньше, чем зависимость по­следней от событий в Солнечной системе, но больше, чем зависимость культуры от биосистемы. Так вектор сложности сопрягается с вектором самости и наращи­вания субъектности.

Если в глобальном масштабе общая тенденция к наращиванию уровня слож­ности достаточно очевидна, то применительно к культурно-исторической эволю­ции требуются некоторые оговорки. Сталкиваясь с нелинейностью культурно­исторического развития, исследователи задают вопрос: является ли растущая сложность универсальной характеристикой развития[54]? Как ни странно, многие авторы не понимают, что не все процессы в системной самоорганизации обществ направлены на увеличение сложности, и что критерием последней отнюдь не вы­ступает технологическо-потребительский прогресс в новоевропейском понима­нии. В процессуальном плане и упрощение подсистем, и их дробление, и деструк­тивные, на первый взгляд, «расчистки» культурного пространства (эти процессы обычно трактуются как инволюционные) могут выступать (как правило, высту­пают) факторами развития, т. е. предпосылками или прямыми факторами после­дующего усложнения.

Так, согласно Г. Джонсону, в любой социальной структуре существуют не­кие организационные пороги, за рамками которых происходит либо увеличение сложности социополитической организации (более развитое и разветвленное центрообразование), либо дезинтеграция системы[55]. Другие исследователи пока­зывают, как рост населения с необходимостью требует системного самоограниче­ния числа потенциальных связей, т. е. жизнеспособность системы обуславливает­ся ограничением увеличения сложности[56]; здесь, впрочем, речь идет о сложности не структурной, а чисто количественной. При этом выбор пути самоограничения (о принципе самоограничения см. далее) для всякого сообщества оказывается в не­котором смысле судьбоносным: изменить историческую колею с каждым новым актом выбора становится все труднее. Так, абстрактная свобода сворачивается до все более и более конкретной, а абстрактная количественная сложность аморфной и слабо упорядоченной разнородности сжимается и «переупаковывается» в струк­турную сложность в рамках избранного направления.

Однако главная оговорка заключается в том, что в моменты скачковой смены конфигурации (см. далее о вертикальном векторе эволюции), особенно на началь­ных стадиях этого процесса, на первый план выходит деструкция несущих опор материнской системы, поэтому немедленного достижения следующего поряд­ка сложности не происходит. Иначе говоря, путь к качественно новому уровню сложности лежит через ситуационную хаотизацию, о чем говорят синергетики.

Итак, если оставаться в пространстве примеров из социокультурной сферы и не сводить критерии развития общественных систем к росту производительно­сти труда, совершенству технологии и прогрессу утилитаризма, то его (развития) режимы в любом случае будут замыкаться на увеличение сложности. Ибо раз­витие, как бы его ни понимать, всегда приводит к образованию инноваций (или, если угодно, наоборот) и, соответственно, к дроблению и дискретизации первона­чально синкретических образований. А это, в свою очередь, может служить самым общим, хотя и абстрактным критерием сложности.

Здесь уместно сделать последнюю, но не по степени важности, оговорку. В конкретном анализе любого рода структур и процессов нужно различать два вида сложности: комплексную и синкретическую. Первая связана с увеличением количества и структурных связей между раздельными и в той или иной степени автономными компонентами. Вторая - с процессами, протекающими в оболочке синкретической слитности. И этот второй вид сложности ничуть не проще, чем первый. И в этом нам предстоит неоднократно убеждаться, рассматривая синкре­тические формы культуры и ментальности. В связи с этим можно предложить еще один критерий структурной сложности: если внешние воздействия на ту или иную подсистему отражаются на всей_системе, то, стало быть, степень синкретизма еще достаточно велика. Если же подсистемы реагируют относительно автономно, зна­чит, они достаточно обособились, и система в целом качественно усложнилась.

Итеративное уплотнение фронта эволюции - от гигантских облаков косми­ческой пыли, через образование галактик, планетарных систем и далее: к геофи­зическим и геохимическим процессам на отдельной планете, затем к биосистеме и АС - прослеживается достаточно ясно. Однако выглядит это не как стягива­ние эволюционирующей Вселенной в одну единственную точку, а как процесс, протекающий в бесконечном множестве пространственно-временных локусов. В наблюдаемой нами части Вселенной, вернее, в той ее части, применительно к которой можно говорить о наблюдении эволюционных процессов, межсистемные переходы - лишь «выходящие на поверхность» проявления тенденции к уплот­нению перманентно оказывающего давление на систему и вызывающего в ней специфический комплекс процессов. К таковым можно отнести прежде всего периодически имеющие место фазовые «вторичные упрощения»[57], переупаковку структур, повышение информационной концентрации элементов системы и осо­бенно ее структурных узлов.

Наращивание структурно-функциональной сложности нацелено на снятие времени, а сжатие фронта эволюции - на снятие пространства, и нераздельность этих тенденций связана с нераздельностью самого пространственно-временного континуума. Тенденция к уплотнению пространства эволюционного конфигури­рования на каждом локальном уровне противостоит всепроникающим центро­бежным силам.

Морфологическая и структурно-функциональная дифференцированность,

будучи одним из проявлений сложности, целиком к ней тем не менее не сводится и представляет собой относительно самостоятельный вектор. И здесь транцен- денция ГЭВ предстает в обличье имманентных процессов: специализации форм и структур развивающейся системы в их опять же совершенно имманентном устремлении к вписанию в среду, каковой выступает совокупность материнских систем. Дифференцирование инициируется в микромире, где несепарабельные состояния под действием тех или иных интенциональных воздействий переходят в сепарабельные. Далее же вступает в силу органически присущая всякой систе­ме направленность к неограниченному экспансивному росту, освоению всех воз­можных ниш в границах материнской системы, что и опосредует сквозную кумму- лятивную интенцию к дифференцирующему усложнению. Отсюда берет начало необратимый распад синкретических (первоначально интегрированных) форм - один из процессов, общих для всех системных уровней эволюции. В этой необра­тимости - гарантия невозможности полной инволюция к пройденным уровням; она невозможна никогда и ни при каких обстоятельствах (это подтверждается законами, выведенными на материале частных систем, например, законом Долло о необратимости эволюции). В рамках отдельно взятой системы или на стыках межсистемных переходов происходят упрощение и структурно-функциональная редукция, самые разные по своим причинам и режимам протекания. Но в обще­эволюционном масштабе попятное движение невозможно в принципе. И это лиш­ний раз показывает, что сам процесс дифференцирования не выводится из имма­нентных процессов системы, но будучи им трансцендентным, опосредуется ими. В основе дифференцирования (автономизации, обособления и т. п.) лежит эффект декогеренции квантовых суперпозиций, в результате которых появляются локаль­ные классические объекты. Последние, будучи приторможенными «сгустками» интенциональных потоков, самоорганизуются в структуры и далее - в системы. При этом каждая из структур, вовлеченных в эволюционный процесс, достигая определенного уровня сложности и отделения от целого, стремится воспроизве­сти в себе в наибольшей полноте характеристики исходного целого. В этом одно из проявлений универсальности дезынтегративной силы, обнаруживающей себя через глобальный эволюционный вектор дифференцирования. Движущей же си­лой дифференциации выступает принцип комбинирования, проявления которого будут неоднократно рассматриваться по ходу исследования.

Нарастание субъектности выражается в неуклонном повышении способно­сти новообразованных систем к обратному влиянию на среду (прежде всего мате­ринскую систему), усилению автономности (возможностей саморазвития благо­даря внутренним противоречиям), а также концентрации когнитивных потенций в отдельных элементах системы. На стадии культуры этот вектор вызывает к жиз­ни феномен субъекта с присущей ему способностью к рефлексии и когнитивному моделированию. Забегая вперед, скажу, что под субъектом здесь понимается не только человек, что само собой разумеется, но также и сама культура как систем­ное образование. Субъект, таким образом, не равен субъектности. Начала субъект- ности усматривается и на микроуровне, и на уровне биообразований[58].

Субъектность - общая тенденция, направленность ГЭВ, лишь на стадии куль­туры достигающая относительной самоадекватности.

Становление субъектности задается действием упомянутого выше принципа центрообразования: структурная конфигурация некоего локального фрагмента пространственного-временного континуума организуется в окрестности опреде­ленной точки фокуса. На микроуровне таковой может выступать энергетиче­ский узел, сгусток поля, на биологическом уровне - клетка, затем живой орга­низм и по ходу разворачивания биосистемы - группы организмов, популяции. Поведенческо-ролевая дифференциация в популяциях высших животных точ­ку - организующий центр (по крайней мере некоторые его функции) совмещает с отдельной особью. Например, у приматов в роли социального центра выступает альфа-самец. Вообще примечательно, что «...в процессе эволюции повышалась степень целостности популяций и вида»[59]. Здесь мы наблюдаем дальние эволю­ционные подступы к тем уровням целостности и автономности, на которых будет проявлено историческое становление субъектности человека.

Центр, в силу разнообразных внутриструктурных комбинаций и «розы ветров» перекрестных взаимодействий, оказывается в позиции наиболее устойчивого эле­мента становящейся структуры. На себе он фокусирует все ключевые позиции ее внутренних связей и неуклонно наращивает свойства субъектности: способности к автономному от внешней среды целеполаганию, к самоорганизации и рефлек­сии. Но эти свойства центра проявляются не в отрыве от всей структуры, а в кон­тексте их нераздельного и взаимообусловливающего существования, где центр задает высшую точку и форму проявления самости, на которую способна выйти структура как целое.

Во всех системах до появления Культуры над центрированием все же центро­бежные силы со стороны периферийных элементов структур, хотя их преоблада­ние неуклонно уменьшалось. Становление Культуры окончательно это соотно­шение изменило: с одной стороны, центр структурирования сместился в челове­ческий мозг, дав импульс историческому развитию индивидуальной самости, и, с другой стороны, открылась возможность для развития субъектности самих куль­турных паттернов и входящих в них структур - институтов, традиций, смысловых комплексов и т. п. Но эту ситуацию не следует понимать как поражение центро­бежных сил: наращивание центрирующей самости в Культуре оплачено было уси­лением отпадения от реликтовой холономности «нижних» системных уровней. Тема эта еще не раз будет затрагиваться в данном исследовании.

Наращивание субъектности и ее максимизация в Культуре существенно за­трудняют, а то и вовсе ставят в тупик представителей естественных наук, если они пытаются протекающие в Культуре АС процессы описать такими терминами как энергия (в ее узко физическом понимании), энтропия, метаболизм, энергия (в том же узко физическом понимании) равновесность и др. Усилия редуцировать про­цессы АС к физическим законам и схемам самоогранизации неизбежно приводят к парадоксам и путанице[60]. Разумеется, нарастание субъектности, не будучи, как и другие ГЭВ, заданным проивиденциально, может быть контекстуально редуци­рован к сумме естественных процессов. Но как целое, в своей транссистемной на­правленности из них он никоим образом не выводится.

Обобщая все сказанное, можно сделать вывод, что рождение и эволюция структур происходят не путем «ползучего» приращения, постепенного добавле­ния элементов в конфигурацию, которые могли бы, как это мнилось Дарвину, кита преобразовать в медведя. Напротив, имеет место симультанное (иного слова не подберешь) совпадение потенциальной импликативной формы с совокупностью точечных «посюсторонних» элементов, готовых организоваться в структуру и тем самым воплотить, опредметить импликативный паттерн. Стремление формы (на­личной структуры) к абсолютному совпадению со своим «запредельным» пат­терном рождает один из важнейших аспектов диалектики существования любого рода образований: от физической и психической организации организма до ма­кросистем. Здесь коренится и основание эволюционного типологизма (чем объяс­няется пресловутая проблема отсутствия переходных форм), и дуализм того, что принято было называть материальным и идеальным (психофизический дуализм), и объяснение многочисленных спонтанных проекций паттернов когерентного мира в мир эмпирический. Достаточно вспомнить универсально распространен­ный в архаике (о более поздних временах не говорю) мотив двойственности всех вещей: наличия у каждой вещи или существа некоего незримого психического двойника, онтологически принадлежащего (хотя бы отчасти) иному, трансцен­дентному миру. Двойник этот, несомненно, есть не что иное как посредник между каузальным и когерентным мирами, отношения с которыми определяют самые важные и глубинные стороны жизни: идентичность, саморефлексию и экзистен- циальное[61] самоопределение. Развитие этой темы в контексте интерпретации т. н. паранормальных явлений см. в гл. 3.

В самом общем и схематичном виде связь медиации между двумя мирами с ме­ханизмом общеэволюционного процесса может быть сформулирована следую­щим образом:

  будучи универсальной для всех уровней и планов реальности, интенциаль- ность осуществляет всеобщий диалог онтологических модусов: как потенциаль­ного, так и сущего;

  рождение и эволюционирование новых структур в эмпирическом мире свя­зано с актуализацией, «вытягиванием» их из мира потенциального в план налич­ного бытия по^дискретным точкам, интерференционным узлам, созданным ин- тенциальными силами[62].

Актуализация эта обусловлена рядом обстоятельств: так, структуры некоего порядка сложности восприимчивы лишь к релевантным по отношению к ним интенциальным импульсам. Т. е. существует определенная корреляция между уровнем сложности опредмеченных структур и сложностью предсуществующих в импликативном мире структур следующего эволюционного уровня. При этом испускаемые ими «оттуда» интенции (импульсы) «здесь» могут быть считаны лишь структурами определенного онтологического порядка и уровня сложности. Поэтому скачки эволюции[63] имеют ясно ограниченные пороговые величины, опре­деляемые уровнем и формами проявления ГЭВ в материнской системе, ибо ин- тенциальные импульсы более высокого порядка системой просто не воспринима­ются. Этим объясняется стадиально-поступательная компонента эволюционного движения, не знающего перепрыгивания через несколько ступеней. В единичных случаях имеют место и разного рода точечные прорывы за эволюционный гори­зонт, но в целом разбег эволюционного фронта - т. е. диапазон считывания пат­тернов скрытого порядка - определяется дельтой изменчивости «принимающих устройств» и настроек системы. Все эти вопросы дальнейшее развитие получат в гл. 3.

1.5.   ДВУНАПРАВЛЕННОСТЬ ЭВОЛЮЦИИ

Принцип дуализма, универсальный для сепарированного, дискретизованного, не-холономного модуса бытия проявляется не только в противоречивом стрем­лении всякой системы к изменению и самосохранению. Дуалистически противо­речива и сама эволюционная динамика. Здесь подхожу к одному из важнейших положений - концепции двунаправленности эволюции. Видение эволюции как однонаправленного процесса, пусть даже с учетом разнообразно понимаемой нелинейности, стало следствием целого ряда методологических тупиков. По мое­му убеждению, оно одностороннее и методологически ущербное (речь сейчас не идет лишь о концепции линейного прогресса, вытесняемого нелинейными эво­люционными парадигмами). При таком подходе направляющие силы эволюции приходится искать где-то за пределами самой эволюционирующей системы, что неизбежно приводит к провиденциализму и одиозным, а главное, мнимым мета­физическим объяснениям.

Чувствуя спекулятивную надуманность этих объяснений, но не имея в рамках физикалистско-позитивистского подхода иных, некоторые авторы с обезоруживаю­щей прямотой вопрошают «Какова движущая сила эволюции? Следуя автогенетиче- ским традициям, мы полагаем, что взаимодействия (материя) сами (сама) по себе являются (является) движущей силой эволюции, которая не нуждается, таким об­разом, ни в каких специальных движителях»[64]. Поневоле позавидуешь «технарям», не обремененным философскими вопросами!

Эктогенетические теории (в частности, дарвинизм), как правило, сводят содер­жание эволюционных процессов к адаптации и специализации форм, не выходя за рамки взаимоотношений эволюционирующих структур с внешней средой, упуская из виду, что изолированные системы тоже могут эволюционировать. Поскольку же само понятие эволюции неразрывно связано с адаптивизмом, то, сталкиваясь с ситуациями, когда адаптивистские объяснения не работают, иссле­довательская мысль прибегает к натяжкам, подгонкам, более или менее явному жульничеству и передергиванию. Уходя от крайностей адаптивистского подхода, исследователи часто оказываются в плену крайнего автоморфизма или префор­мизма. Чувствуя бесплодность метаний между полюсами адаптивизма и авто- генетизма, ряд авторов прибегает к таким определениям как прогрессивная или магистральная эволюция, теоретические концепции которых все же оказываются недостаточно внятными. При этом необходимость более четко разграничивать эволюционные направления уже назрела со всей остротой[65].

В связи с этим рискну предложить принципиально иную модель. Комплекс изменений, связанный с адаптацией и специализацией структур и форм в эво­люционном становлении системы, можно условно назвать горизонтальным, или внутрисистемным направлением эволюции. Наряду с ним, однако, действует и другое - вертикальное направление, связанное с транссистемным устремлени­ем ГЭВ. Направление это - не просто продолжение внутрисистемной эволюции или выведение ее процессов за пределы системы, как это нередко представляют пи­шущие о магистральном направлении в эволюционировании. Это процесс, имею­щий принципиально иную природу и механику, которые коренятся в неизбывном противоречии между бесконечностью принципа и конечностью форм его вопло­щения. Под бесконечностью принципа здесь подразумевается трансцендентность вышеперечисленных ГЭВ по отношению к каждой локальной системе, в кото­рой они себя обнаруживают. А эволюционная лестница конечных форм являет прогрессию становящихся и неизменно останавливающихся в развитии дискрет­ных структур, всякий раз ограниченную рамками системной конфигурации. По­скольку всякое горизонтальное эволюционирование - разворачивание системы вширь - обусловлено контекстом взаимодействия со средой (эпигенетической суммой материнских систем), это с неизбежностью умаляет чистоту воплощения принципа в каждой конкретной ситуации, ибо становящиеся формы оказываются не абсолютным выражением устремлений ГЭВ, а компромиссом со средой. Ины­ми словами, в любой эволюционной ситуации возникает не-тождество и, соот­ветственно, конфликт между универсальными принципами конфигурирования и наличной конфигурацией. Причина конфликта в том, что наличная конфигура­ция всегда несет в себе черты компромисса с активно воздействующей на ее фор­мирование средой и с самим материалом эволюционирующей системы.

В силу этого конфликта вечно неудовлетворенный интенциальный принцип ГЭВ и предстает сквозной транссистемной силой. По мере того как дифферен­циация и специализация форм все больше вязнет в горизонтальном растекании и адаптационном освоении всех возможных ниш среды, усиливается вертикаль­ное (транссистемное) влияние, стремящееся переориентировать эволюционный фронт, взломать «съезжающую в горизонталь» конфигурацию и воплотить интенциальный принцип на более высоком (в идеале - абсолютном) уровне прояв­ления. Для этого вертикальные силы отыскивают в системе наименее специали­зированное звено и «выталкивают» его на следующий эволюционный уровень.

Высоко специализированная форма к вертикальному эволюционированию не способна в принципе[66]. Кроме того, каждая установившаяся в ходе эволюции форма - от отдельных автономных образований до всей локальной системы - «не знает», что она не последний и окончательный «венец творения», и потому стремится заблокировать любые дальнейшие изменения. Отсюда неизменное для всякой системы стремление к самосохранению и минимизации изменений[67], что и «провоцирует» давление вертикальных сил ГЭВ, которые, повторюсь, предста­ют как имманентные силы самой системы. Когда противоречие между стремле­нием системы к самосохранению, нарастающее по мере исчерпания потенциала горизонтальной эволюции, и необходимостью прорыва на следующий уровень проявления ГЭВ достигает критической величины, вертикальные силы создают воронку, затягивающую не вниз, а вверх. Образуется сужающийся кверху конус, у основания которого - уплотняющаяся по мере движения к вершине прогрессия переходных форм, а на вершине - лидеры, пионеры новой системной конфигу­рации. Так действует perpetuum mobile эволюционной динамики, свободный от провиденциального вмешательства Творца, Вселенского Разума и т. п. Устройство этого механизма коренится на квантовом и субквантовом уровнях. Этого вопроса я коснусь в гл. 3 в контексте обсуждения природы импликативного мира.

Вертикальная линия эволюции, как уже отмечалось, никоим образом не про­должение горизонтальной. Более того, она ее отрицает. Вертикальный прорыв (скачок) по своей направленности не имеет никакого отношения к адаптации и специализации форм. Напротив, движение в этом направлении начинается с разрушения характерных для горизонтальной эволюции ритмических согла­сованностей, дисгармонии «вложенных» ритмических пульсаций материнской системы, что неизменно сказывается на «самочувствии» форм. Вертикальное эволюционирование неизменно протекает в режиме стресса, вызванного «неспе­цифическими ответами организма на любые предъявленные ему требования»[68]. И хотя есть все основания акцентировать, как Г. Селье, внутренние взаимодей­ствия системы, в целом стресс как фактор эволюции рассматривается в русле адапционистстких теорий - катастрофизма и экспериментальной эволюции.

С точки зрения приоритетов горизонтальной эволюции, изменения, связанные с вертикальным эволюционированием, особенно на начальных этапах прорыва, выглядят как тяжелая патология, аномалия, жестко отторгаемая системой, ибо из­менения эти не направлены на адаптацию к среде. Скорее они бросают ей вызов. И в любом случае поначалу не сулят никаких эволюционных преимуществ. Прин­цип этот неизменно действует на всех уровнях эволюции.

В отношении живых систем об этом точно пишет Бернштейн: «Жизнедеятель­ность каждого живого организма есть не уравновешивание его со средой и с па­дающим на него со стороны потоком стимулирующих воздействий (как думали И. П. Павлов и его последователи), а активное преодоление среды, определяемое <...> моделью потребного ему будущего»[69] (курсив мой - А. П.).

В эволюции культурных систем замечено, что носителями новых парадигм и лежащих в их основе ментальных конфигураций всегда выступают «маргина­лы», «отщепенцы», минимально адаптированные к среде, но внутренне нацелен­ные на создание собственной системной среды более сложного порядка. Поэтому превращение слабого звена эволюции в ее авангард для межсистемного перехо­да не парадокс и не частный случай, скорее - общая закономерность. Со всяким вертикальным эволюционным переходом у его участников ослабевают жизне­способность и адаптация к среде ибо переходные формы по природе своей из нее выпадают. Поэтому всякого рода приобретения на этом пути, «с точки зрения» горизонтальной эволюции, поначалу не имеют очевидного положительного зна­чения. Проявляется оно лишь тогда, когда развивающаяся форма начинает оказы­вать существенное обратное воздействие на среду и, таким образом, принципиаль­но изменяет ее характеристики. Животные такое воздействие на среду оказывают самой своей жизнедеятельностью, человек - посредством культурных практик.

Итак, если горизонтальное направление эволюции обеспечивает развивающей­ся системе максимальное разнообразие форм, «оккупирующих» все возможные средовые пространства, то в направлении вертикальном происходят качественные скачки, и межсистемные переходы. И по своим механизмам эти переходы прин­ципиально отличаются от горизонтального адаптационного формообразования. Противоречие между горизонтальной и вертикальной эволюционными линиями важно настолько, что для их различения следовало бы использовать разные тер­мины. Однако терминологические инновации - дело неблагодарное. Придется, мирясь с инерцией, всякий раз уточнять, о каком именно направлении эволюции идет речь.

Дихотомия глобального (вертикального) и внутрисистемного (горизонтально­го) эволюционных направлений - это не примитивная механистическая дуаль­ность, где функции просто разграничиваются. Все намного сложнее. Разграни­чение, которое в данном дискурсивном изложении неизбежно выглядит грубо и схематично, в реальности проводится не где-то в вышине умозрительного аб­страгирования, а в среде самих эволюционирующих структур. Одна и та же функ­ция ГЭВ «работает» одновременно на оба направления. В этом-то и заключается хитрость эволюции, прячущей трансцендентное за имманентным. Казалось бы, противоречие: с одной стороны, ГЭВ трактуются как сила трансцендентная, свя­занная с вертикальным направлением эволюции; с другой стороны, из описания их проявлений вытекает также и их причастность к направлению горизонталь­ному. Причем это относится ко всем вышеперечисленным характеристикам ГЭВ. Тем не менее говорить об относительно ясном разделении все же правомерно. К примеру, очевидна принципиальная разница между нарастанием морфологиче­ской сложности живого организма в пределах адаптационных возможностей вида и прорывом на новый уровень сложности в принципиально иной и поначалу огра­ниченно адаптивной морфологической конфигурации.

Различая горизонтальное и вертикальное направления эволюции, тем самым мы указываем на контрапункт модусов ГЭВ, имеющих единую субстанцию (не уверен, что эта терминология здесь вполне уместна, но более точной не существу­ет). Модусы эти отражают двойственность когерентно-каузального мира в перма­нентном противоборстве этих сил. Так, нарастание субъектности и автономности работает также и на временную устойчивость и фиксированность форм, т. е. под­питывает не только динамический, но и стабилизирующий потенциал системы. Без относительной стабилизации «самость» любой формы или структуры теряет онтологические основания, а на уровне рефлексии - идентичность. То же справед­ливо и в отношении других функций ГЭВ. Обращаясь к модной синергетической лексике, можно сказать, что эволюция горизонтальная, подгоняя формы и струк­туры под среду и, таким образом, стабилизируя систему, укрепляет ее равновесие со средой, тогда как вертикальная из этого равновесия ее выводит. Таким образом, любые изменения системы, связанные с действием ГЭВ, всегда имеют двойствен­ные, противоречивые последствия.

Итак, эволюция предстает как итеративное изменение конфигурации системы (или подсистемы), вызванное переходом от количественного давления факторов ГЭВ к качественной трансформации структур системы.

Почему векторы действуют итеративно? Почему эволюция - вопреки усто­явшемуся названию этого процесса - происходит скачкообразно? А дело вот в чем. Чтобы ГЭВ могли найти в системе слабое звено, она должна дойти до мак­симального внутреннего разнообразия. Взаимодействие адаптирующихся и спе­циализирующихся форм со средой должно создать достаточно широкой каталог вариантов, чтобы на периферии системы появились «маргиналы», которых мож­но использовать для скачка на следующий уровень. Эти маргинальные формы, как уже говорилось, в горизонтальной эволюции никогда не «лидеры», но всег­да аутсайдеры, носители «избыточного» эволюционного материала и своего рода бескачественности. Поэтому эволюционный процесс протекает в фазовом, итера­тивном режиме: длительные периоды горизонтального развития периодически сменяются скачками-переходами на следующий системный уровень. Картина усложняется и тем, что тот же самый закон действует и на подсистемных уровнях. И чем система сложнее, чем более ее компоненты автономны, тем сильнее локаль­ный ритмический разнобой эволюционных процессов в разных ее частях. Наи­высший уровень сложности и эволюционной аритмии являет АС. Но и при таком усложненном режиме можно выделить вертикальные внутрисистемные и меж- системные эволюционные переходы, сохраняющие между собой принципиальные отличия.

Вырываясь на следующий уровень, ГЭВ подтверждая хрестоматийный закон отрицания отрицания, «растекаются» по горизонтали: те эволюционные направ­ления, которые были в фазе перехода связаны с вертикальным скачком, по ходу становления новой системы превращаются в горизонтальные, служа платформой для следующего вертикального скачка. Таким образом, ритмичность эволюцион­ных процессов обусловлена переменным доминированием горизонтального и вер­тикального направлений, а сам процесс ритмизуется в трехфазовом режиме:

  условное начало - доминирование горизонтальной эволюции с компонен­той латентного вызревания вертикального скачка,

  вертикальный скачок и формирование новой системной конфигурации. Фронт эволюции смещается в новообразованную систему, а материнская система переходит в фазу инерционного горизонтального доразвития;

  стабилизация новообразованной системы в режиме доминирования гори­зонтального эволюционного направления.

Остается добавить, что в отличие от привычной однонаправленной модели эволюции, где периоды относительно плавного развития и скачковые ускорения располагаются на одной линии, здесь горизонтальное и вертикальное направле­ния всегда действуют одновременно м направлены в разные стороны. Причем действуют не в приложении к уже готовым и пассивно живущим формам, но сами перманентно инициируют и определяют характер формо- и структурообразова- ния. Всякая форма есть застывший слепок противоборства вертикального и го­ризонтального эволюционных направлений, где последние представлены в раз­ных доминантно-компонентных соотношениях. Иными словами, каждая форма (структура) может быть помещена в двухосевую систему координат, где горизон­тальная ось показывает историю адаптационно-приспособительного морфогене­за, а вертикальная - стадиальное, с точки зрения ГЭВ, положение формы в про­грессии системной эволюции. Формы и структуры здесь понимаются предельно широко: к ним относятся не только физические образования, но психика (для жи­вотных) и психика/ментальность для человека. Так, для приматов, в особенности для антропоидов, движение вертикального эволюционного вектора, выраженное развитием когнитивных потенций, закономерным образом невостребованных в их обезьяньей жизни, на каком-то этапе формообразования было остановлено и побеждено вектором горизонтальным и в таком виде зафиксировано в качестве устойчиво воспроизводящейся биологической формы.

Устойчивой формой фиксируется взаимопогашение действующих сил, си­туационный компромисс между вертикальным и горизонтальным развитием и обретение прочной связанности/корреляции формы (структуры, системы) с определенной «ячейкой» импликативного мира, определенным «кустом» по­тенциальных изменений. С выходом за пределы этой ячейки форма становится уже чем-то иным. И потому фиксация формы равнозначна прекращению эволю­ционирования. Структура в два этапа отпадает от эволюционного фронта: снача­ла вертикальный вектор тормозится горизонтальным, а затем прекращается и инерционное доразвитие в рамках горизонтального эволюционирования. После этого изменение среды существования неминуемо ведет к гибели (разрушению) формы.

Причастность любой формы к двум разнонаправленным эволюционным век­торам порождает ее скрытую динамику, потенциальную «незавершенность» ее он­тологии, неравенство самой себе в любых контекстах. При этом чем больше раз­рыв между доминантой и компонентой, тем сильнее скрытое внутреннее напря­жение формы. Понятно, что не последнюю роль здесь играет и степень сложности формы (структуры). Так, если для тех же антропоидов этот разрыв преодолевает­ся в целом безболезненно, то у человека он порождает коллизии, разрывающие его ментальность. Крайние точки доминирования вертикального и горизонтального эволюционных векторов можно проиллюстрировать банальной и хорошо всем знакомой ситуацией. Человек, вовлеченный в вертикальное движение эволюцион­ного фронта, - это гений, предельно слабо адаптированный к социальным услови­ям и «правилам игры». Его противоположность - массовый человек; не личность, а по формуле Маркса, «совокупностью общественных отношений», носитель на­бора стереотипных программ, субъект, максимально адаптированным к правилам и условностям социокультурной среды и всеми силами поддерживающий с этой средой гомеостатические отношения. Мизонеизм такого типа человека глубоко закономерен: ведь существенные изменения среды для него как для существа глу­боко и узко специализированного, губительны в самом прямом смысле. Особый интерес представляет промежуточный тип, не причастный к вертикальному эво­люционированию, но при этом способный на некоторую гибкость в направлении горизонтальных (адаптационных и специализирующих) эволюционных измене­ний. Однако не будем развивать иллюстрацию до уровня теории.

1.6.   ФЕНОМЕН ПЕРЕХОДНОСТИ

Механизм смещения эволюционного фронта от горизонтального к вертикаль­ному направлению раскрывает природу переходности как особого состояния системы. В режиме вертикального прорыва к новой конфигурации система наи­менее стабильна: включение скопившегося на ее периферии разнообразного «мар­гинального» диссистемного материала в инновационное структурообразование придает процессу многовариантность (такие состояния синергетики называют точками бифуркаций). В ситуации, когда в противоборстве вертикального и гори­зонтального эволюционных направлений решается вопрос о том, что из арсенала материнской системы-донора способно трансформироваться и инкорпорировать­ся в новую систему-акцептор, отдельные подсистемные структуры оказываются в наименее определенном положении.

Например, для систем, достигающих уровня субъектной рефлексии, это обо­рачивается проблемой свободы как коридора возможностей дальнейших транс­формаций. Для других подсистемных структур неопределенность положения свя­зана с тем, что режим вертикального скачка резко уплотняет время, «схлопывая», сворачивая каузальные связи и, соответственно, всякого рода процессуально­темпоральные длительности. При этом уплотняются, интенсифицируются про­цессы комбинаторных взаимодействий между элементами-агентами формо- и структурообразования, вследствие чего запускается «марафон вариантов»: параллельное движение по разным эволюционным линиям. Такая синхронная по­лифония эволюционирования в ситуации межсистемного перехода есть, по сути, тактическое и локальное наступление интегративных (в глобальном смысле) сил на позиции сил дезинтегративных, импульсно-ритмическое давление когерен- ции - на казуальность, связанности - на дискретизацию.

Каждый вертикальный переход - это, как уже говорилось, очередная попытка преодолеть время и подавить каузальность когерентностью. Ведь новообразован­ные формы изначально живут не по законам материнской системы, а как бы уже в той новой системе, которая лишь предсуществует как возможность и которой только предстоит воплотиться в реальности. Стоит ли в таком случае удивляться, что элементы новой системы не адаптивны к старой и применительно к самосо­хранению ведут себя не оптимально и в смысле активно-агрессивного противо­действия среде, и в смысле относительно пассивного существования?

Разумеется, горизонтальное эволюционирование осуществляется тоже посред­ством переходов, но совершенно по иному. Здесь речь идет об адаптации и специа­лизации форм по мере их экспансии в среду или об ответах форм на вызовы среды и не более того. Причем всякого рода эволюционные изменения в данном случае возможны лишь в границах, очерченных конфигуративным паттерном системы. Выход за его пределы в рамках горизонтального эволюционирования невозможен. К различиям в режимах переходов для вертикального и горизонтального эволю­ционных направлений мы еще будем неоднократно возвращаться. Сейчас же хочу обратить внимание еще на некоторые моменты.

Вертикальный прорыв к новой системной конфигурации не означает полной остановки горизонтального эволюционирования в материнской системе. Просто с этого момента она перестает испытывать внутреннее давление ГЭВ и занимает­ся лишь инерционным доразвитием в рамках горизонтального эволюционирования: освоением недозаполненных ниш и ответами на вызовы внешней среды. Посколь­ку для вертикального скачка этот материал более не интересен, здесь воцаряется каузальность: процессы растягиваются во времени, интенсивность комбинатори­ки элементов снижается, масштаб изменений мельчает. А главное, в этой сфере уже в принципе невозможно рождение принципиально новых системных конфи­гураций: вертикальное устремление ГЭВ не знает «дубля» хотя бы потому, что материнская система, однажды создав условия для скачка, истощается. С этого момента она существует лишь как витальный фон, как необходимая жизненная среда для систем более сложного и высокого порядка.

С феноменом снижения разнообразия на системных витках, отпавших от гло­бального эволюционного фронта, напрямую связан закон иерархических компен­саций (закон Седова-Эшби). Согласно этому закону, увеличение разнообразия на высших системных уровнях автоматически снижает его на уровнях низших, а увеличение разнообразия на низших уровнях обрушивает всю систему. Хотя за­кон первоначально выведен на материале информатики, область его применения оказывается все более обширной, если не универсальной[70]. И это не удивительно, ибо здесь мы сталкиваемся с общеэволюционной логикой. Чем выше уровень ор­ганизации того или иного эволюционного уровня, тем менее он «заинтересован» в разнообразии форм уровней, уже пройденных эволюцией; ведь оптимальные структурные блоки[71] для дальнейшего развития уже отобраны, и нет нужды от­клоняться от найденного направления развития, подключая избыточное разно­образие нижних уровней. Скорее это может принести вред.

Некоторые исследователи социально-исторической эволюции пришли к сход­ным выводам: сокращение многообразия и вариативности на уровне подсистем позволяет развиваться верхним уровням системы; поэтому центр, во избежание дестабилизации, стремится к уменьшению сложности подсистем, «узурпируя» и стягивая к себе их функции[72]. В истории культур принцип «пирамиды Седова» подтверждается всякий раз, когда мы наблюдаем снижение феноменологическо­го разнообразия при вертикальном прорыве на более высокую ступень. Напри­мер, современные первобытные культуры в богатстве и разнообразии значитель­но уступают как верхнему палеолиту, так и мезолиту. Более того, их состояние свидетельствует скорее не о замедленных формах развития, но о медленной, но неуклонной деградации.

С позиций более сложной и потому гораздо более динамичной системы- акцептора, процессы эволюционного доразвития материнской системы пред­ставляются настолько медленными, что их ход зачастую просто не замечается, и система кажется застывшей. Так, процессы космогенеза по своей длительности совершенно несоизмеримы с историческими процессами на земле, т. е. на более локальном уровне. Примером может служить представление о современных пер­вобытных народах, остановившихся, как кажется на первый взгляд, в своем раз­витии. На самом же деле речь может идти не о полной остановке развития, а лишь о том, что в системах, отпавших от фронта глобальной (вертикальной) эволюции, оно скатывается в «дурную бесконечность» все более незначительных и формаль­ных изменений адаптивно-специализационного характера.

Здесь напрашиваются многочисленные факты из биологии, но я приведу все же пример из области культуры: мустьерские технологии в большинстве ареалов сменились не верхнепалеолитическими (ориньякскими), порожденными точечным вертикальным скачком, а т. н. постмустьерскими, продолжавшими горизонтальную линию традиций мустье. И доживали они очень долго, постепенно вытесняясь за­имствованными уже извне более «продвинутыми» технологиями. Нет никаких оснований полагать, что в случае отсутствия таких заимствований они сами по себе вырвались бы на уровень ориньяка. Такая же картина наблюдается и на более ран­них эволюционных развилках. Например, «внезапность» ашельской технологиче­ской революции, основанной на совершенно иных, нежели олдувайские, технологи­ческих принципах, никоим образом не выводится «по горизонтали» из олдувайских, т. е. ее нельзя рассматривать как кумулятивный результат постепенных и отдельных изменений.

И еще один пример из области антропогенеза. В свое время В. П. Якимов[73] пи­сал о поздних (классических) неандертальцах как о существах, чья морфофизио­логическая организация была приспособлена для выживания в приледниковой зоне (холодный климат, обилие крупных хищников) и потому поддерживалась естественным и половым отбором. Но эта эволюционная линия оказалась по­бочным направлением антропогенеза. У поздних неандертальцев имело ме­сто лишь увеличение массы мозга без каких-либо качественных структурно­функциональных трансформаций. Наращивались участки коры, связанные с ориентацией в среде (главным образом «афиллированные» с правым полуша­рием), что не имело никакого отношения к вертикальному (в традиционной тер­минологии, прогрессивному) направлению эволюции, породившей на очередном витке сапиенсов. Однако ни В. П. Якимов, ни другие авторы не делают теоретиче­ских выводов о не-тождестве или хотя бы локальном несовпадении адаптациоге- неза и «прогрессивной» эволюции.

Еще одна эволюционная ситуация: коэволюционист Р. Фоули[74] увидел в раз­витии австралопитеков два альтернативных пути: специализацию и генерализа­цию. Первый путь, что характерно, завел в эволюционный тупик[75], второй открыл дальнейшие эволюционные возможности наследующим австралопитекам гоми- нидам. Строя свой анализ исключительно на эмпирическом материале, Р. Фоу­ли в данном случае не выходил за пределы анализа межвидовых взаимодействий и локальной конкуренции и потому не увидел стоящей за ситуационными про­цессами глобальной дихотомии эволюционных направлений. Для нас же важно подчеркнуть, что эта и многие другие эволюционные развилки, при всей важности каждой из них, суть прежде всего воплощения фундаментальной двунаправлен- ности эволюционного процесса, иллюстрации ее проявления в наиболее значи­мых пунктах генезиса.

Если перепрыгнуть через несколько эволюционных развилок, то аналогичную ситуацию можно наблюдать и на примере зарождения государства. Первичные го­сударственные образования возникают опять-таки как результат вертикального скачка, т. е. не выводятся из системы горизонтальных эволюционных трансфор­маций стадиально предшествующих социальных сообществ: племен, племенных союзов, вождеств и т. п. Горизонтальное эволюционирование могло преобразо­вать первобытные сообщества в постпервобытные - не первобытные, но и не го­сударственные. Причем все эти продукты горизонтального направления, не усту­пая раннему государству в общем уровне сложности, с ним могли конкурировать. Тем более что эволюционные преимущества государства, как это всегда бывает в случаях вертикального скачка, обнаруживают себя далеко не сразу, но лишь в достаточно долгой исторической перспективе. Но вот качественное отличие государства от разного рода квазигосударственных образований, проявляющееся, разумеется, не только в параметре сложности, обнаруживается и действует сразу. Хотя современниками это, конечно же, не осознается[76].

Системы, разделенные вертикальным переходом, живут в разных темпомирах, и потому концепции, согласно которым продуктивное эволюционирование в си­стеме бесконечно, вряд ли верны[77].

Еще один существенный аспект переходности - вопрос о паллиативных фор­мах. Всякий переход - это, в известном смысле, устойчивая бескачественность. Принцип типологизма[78], восходящий, по-видимому, еще к античности, оказывает­ся, хотя и с некоторыми оговорками, справедливым для всех уровней глобальной эволюции, ибо отражает дискретно-итерационный и ритмически пульсационный характер эволюционного движения. Чем локальнее уровень процессов, тем мягче и незаметнее переходы. Однако их механизмы одни и те же и в вертикальном, и в горизонтальном направлениях эволюции. В ином случае нам бы пришлось искать формы, переходные между детьми и родителями.

В то же время, если в биологии решение вопроса о том, где и как провести границу между типами, опирается вроде бы на твердую объективную почву, то в культуре дело обстоит сложнее. Здесь вопрос о типах и переходных между ними формах рискует перейти в чисто эпистемологический план, т. е. зависит прежде всего от масштаба рассмотрения того или иного отрезка эволюции. Считать ли переходными, например, культуры архаических народов, «застрявших» на пол- пути между первобытностью и неолитом, если на этой стадии они остановились и никуда более не переходят? В каком смысле считать переходными такие, напри­мер, культуры как критская или финикийская? Если с макроисторической точки зрения в них можно увидеть черты паллиативности, «неполнокачественности», то сами по себе они обладали бытием не менее полноценным и внутренне завершен­ным, чем античность, к которой и был устремлен переход. А что уж говорить об участниках драмы антропогенеза! Прав ли антрополог, принимая обезьяну и че­ловека за крайние позиции зоны перехода - чистые, совершенные формы, между которыми располагается ряд «эйдетически» неполноценных и незавершенных паллиаций? И это невнятное «ни то, ни се», проходя отмеренную ему дистанцию развития в пределах видовой конфигурации, эволюцией безжалостно выбраковы­вается. Такого рода рассуждения можно было бы вполне принять, если бы кто- то обосновал, хотя бы приблизительно, критерии переходности. Но поскольку критериев нет, возникает соблазн спросить: а на каком основании замыкающими переход «назначены» именно эти виды (формы, структуры)? Нет ли здесь натяж­ки, аберративного искажения картины в пользу установки «я - центр всего», да еще с легким привкусом эстетства? Ведь как хочется себя вынести за скобки эво­люционного фатализма! И хотя границы как межсистемных, так и внутрисистем­ных переходов, все же могут быть выявлены объективно, всякий раз возникает множество сложных вопросов. Некоторые из них будут рассматриваться в ходе исследования.

Кроме того, линейное понимание переходности оказалось существенным обра­зом переосмысленным в связи с тем, что современный неоэволюционизм метафо­ру эволюционного процесса видит не столько в кладогенезе (дерево с отходящими ветвями), сколько в фамногенезе (куст с коротким общим стволом и многими от­ходящими от него ветвями). Не то чтобы общее направление перехода перестало обнаруживаться: куст ведь тоже растет снизу вверх. Просто саму прогрессию пе­рехода невозможно стало представлять в виде выстроенной «в затылок» цепочки типов. Эволюционные судьбы последних оказались более сложными и прихотли­выми, да и общий контекст сосуществования параллельно развивающихся раз­ных - в том числе и в стадиальном отношении - линий существенно отличается от той картины, которую рисовал классический эволюционизм.

Вертикальные и горизонтальные силы ГЭВ на всех без исключения уровнях эволюционирования проявляются в неразрывном единстве. Можно сказать, что ни вертикальное, ни горизонтальное проявление ГЭВ никогда одно другим до конца не подавляются. Речь может идти лишь об амплитуде количественных со­отношений: на раннем этапе самооформления новой системы, наступающем после вертикального перехода, горизонтальное направление господствует почти безраз­дельно. Напротив, в периоды вертикальных эволюционных скачков «расползание вширь» максимально подавляется.

Амбивалентность действий ГЭВ в отдельных локусах системы обнаруживает­ся в несовпадении ответов на их вызовы со стороны «объектов» воздействия. На­пример, универсально распространенные в культуре практики ИСС (измененные состояния сознания) выступают, обобщенно говоря, и одной из главных страте­гий адаптации в культуре, и едва ли не как основной способ трансцендирования, т. е. бегства из культуры[79]. Если же присмотреться к конкретным культурным си­туациям, то можно понять, какими характеристиками должны обладать те или иные субъектные группы, чтобы посредством ИСС стать агентами вертикальной эволюции. Одно дело, когда ИСС просто притупляет нервное перевозбуждение и помогает приглушить фон психического отчуждения от травматического воз­действия дуализованного мира. И совсем другое, когда подготовленному созна­нию ИСС открывают путь к считыванию новых психических паттернов - смутно мерцающих провозвестников еще не сформировавшихся, но лишь предсуществу- ющих культурных форм, утверждение которых в среде наличной культурной си­стемы явно не имеет ничего общего с адаптацией в ней. Скорее, напротив, с той или иной мерой жесткости они системой отторгаются - вместе с субъектной группой-проводником. Потому и статус практик ИСС в культуре, как правило, двойственен. С одной стороны, система, защищаясь от инноваций, стремится их маргинализовать или хотя бы регламентировать. С другой же стороны, даже при самых жестоких репрессиях, с помощью которых система «воспитывает» людей в духе «благонадежной» адаптации и специализации (понимаемой, разумеется, уже не биологически, а социокультурно), практики ИСС никогда не подавляют­ся до конца. Предполагая для ИСС роль амортизатора, облегчающего адаптацию, культура тем самым оставляет открытым канал, через который сознание может прорываться к диссистемным инновационным смыслам. Грубо говоря, и бытовой пьяница, и визионер-духовидец испытывают воздействие одних и тех же сил, но ИСС практикуют в совершено разных режимах и, соответственно, с совершенно разными результатами - в зависимости от ментальной конституции, культурного опыта и «принимающего устройства» психики.

Таким образом, дуализм вертикальных и горизонтальных направлений ГЭВ последним не присущ a priori как некое метафизическое свойство, а обнаружи­вается лишь в конкретном приложении к разнообразным (т. е. по-разному отзы­вающимся) формам. Насколько этот отзыв зависит от непреодолимого естества, а насколько от субъектности данных форм - отдельная тема.

Еще одной особенностью переходных режимов выступает явление, которое можно назвать эффектом отката. Заключается он в том, что в ситуации, пред­шествующей вертикальному скачку, возникает необходимость соответствующим образом подготовить условия для прорыва предуготовленных для этого форм. По этой причине происходит то, что внешне предстает как регресс, частичная деструкция, эволюционный откат. Но с контрпродуктивными деструкциями это не имеет ничего общего. В преддверии вертикального скачка всегда появляются terribles simpificateurs[80], избавляющие формы от излишней специализированности и вписанности в среду.

Так, в культуре движение в горизонтальном эволюционном направлении пси­хику и, соответственно, ментально-смысловую сферу привязывает к базовым импринтам, запрограммированным на физическое выживание, адаптацию, вос­производство и специализацию «под нишу». Но высшие импринты, связанные с логико-знаковой и абстрактно-моделирующей деятельностью и порожденные вынужденной корректирующей самонастройкой в ответ на вызовы вертикально­го давления ГЭВ, открывают возможность дальнейшей эволюции в вертикальном фарватере. Однако движение это жестко обусловлено необходимостью частично подавить базовые программы выживания и демонтировать (в той или иной мере ситуативно) соответствующие импринты. Т. е. для дальнейшего продвижения в вертикальном направлении ГЭВ необходимо, в качестве предварительного усло­вия, сделать «шаг назад» и избавиться от рамок, которыми система ограничива­ет потенциальное разнообразие: в природе - форм, в культуре - смыслов. Таким образом, принцип самоограничения, позволяющий в начале фазы вертикального эволюционного перехода сфокусировать направление эволюции, придает фор­мирующейся системе такую конфигурацию, которую на следующем витке при­ходится преодолевать и взламывать. Но достигнуто это может быть лишь на пути возвращения к тем развилкам, где ГЭВ данную конфигурацию «выбрали» (слово выбор здесь в кавычках потому, что речь идет не о свободном и недетерминиро­ванном выборе, а о реализации пути, наиболее вероятного из ограниченного числа вариантов, детерминированного широким спектром факторов материнской систе­мы). В связи с этим становится понятным, почему в культуре условием верти­кального эволюционного прорыва всегда служит разрушение программных сте­реотипов, связанных со стабилизирующими и горизонтально-эволюционными силами исходной системы: выживанием, приспособлением и т. п. (инстинкт вы­живания - программа стабилизации системы на уровне отдельных ее элементов). При этом едва ли не универсальной формой такого рода демонтажа выступают упомянутые практики ИСС, «расширяющие сознание» и возвращающие (на том или ином уровне) ментальность к развилке в развитии системы. Расширяя (а по каким-то другим параметрам, напротив, снижая) диапазон и изменяя режимы сен­сорного восприятия, практики ИСС вновь актуализуют возможности, утрачен­ные в результате модального самоопределения системы на последней пройденной эволюционной развилке. И тогда носители таким образом преобразованной мен­тальности оказываются способными видеть и осмыслять то, чего не могут видеть и осмыслять «рядовые агенты» культурной системы, «зашоренные» стереотип­ными программами адаптации и специализации. Однако условие это - не более чем условие. Сами по себе практики ИСС отнюдь не гарантируют входа в «лифт» глобальной эволюции. В большинстве случаев блокировка и разрушение базовых импринтов носит контрпродуктивный характер, ибо используется прежде всего для ухода от тягот адаптации в культуре или по крайней мере для их смягчения. И в этом - одна из главных функций (но не единственная) ИСС в культуре. Ины­ми словами, ИСС открывают ворота для новых эволюционных возможностей, но войти в эти ворота могут лишь «избранные», т. е. те, кого в них толкают и другие факторы и обстоятельства.

Хитрость эволюции тут проявляется в том, что, эксплуатируя извечные но­стальгические устремления человека к возврату в золотой век гармонии и един­ства с космосом, отмеченный смутными (хотя как сказать!) воспоминаниями об утраченных более широких психических возможностях, перед человеком культу­ра частично приоткрывает двери в прошлое и тем самым образует платформу для следующего витка системной эволюции, т. е. саморазвития. Ибо на пути загляды­вания за ограничители он если и не нащупывает магистральный путь следующего эволюционного перехода, то по меньшей мере создает потенциал избыточного раз­нообразия смыслов. Часть из них культурой блокируется и отсеивается. Но другая, пусть очень малая, «оседает» на ее периферии, дожидаясь часа ее востребования.

1.7. принципы и закономерности эволюционных ПРОЦЕССОВ

Не собираясь строить даже в эскизном виде общую теорию эволюции, скажу несколько слов о принципах мироздания, имеющих отношение к сквозным эво­люционным процессам. Принципы эти хорошо известны, но в данном контексте важна их акцентуация.

Принцип самоограничения. Согласно некоторым современным космологиче­ским концепциям, «В дополнение к трем пространственным измерениям и одно­му временному, которые мы воспринимаем в обыденной жизни, существуют еще семь (или больше) измерений, которые до сих пор никем замечены не были»[81]. Здесь, кроме очевидной и существенной самой по себе переклички с идеей Д. Бома о незримых мирах «свернутого порядка», важно отметить, что появле­ние трех-четырехмерной Вселенной связано с актом самоограничения. Словно капля воды, упавшая на ровную поверхность, Вселенная претерпела уплощение до трех (не считая времени) физических измерений. «Толщина» растекшейся капли-Вселенной - это иногда приоткрывающееся пространство так называемой параллельной реальности. Так впервые проявился принцип самоограничения, со­путствующий переходным рубежам в эволюции систем. Межсистемные переходы и в физическом, и в биологическом мирах всегда осуществляются посредством ак­тов самоограничения, в результате которых переходящее в дурную бесконечность горизонтальное движение переориентируется по вертикали, открывающей новые эволюционные возможности.

Тот же принцип действует и в эволюции социокультурных систем. Уже самое начало культурогенеза связано было с ограничением животной инстинктивности и постепенным инкорпорированием природного психизма в становящуюся сферу сознания, что, собственно, и входило в первичные задачи нарождающейся куль­туры. Ограничение тотальности инстинкта и спонтанности его проявления обер­нулось разворачиванием пространства культуры, а сам режим самоограничения - в русле становления субъектности - инициировал возникновение феномена воли как в психологическом, так и в философском его понимании.

Дальнейший ход системного развития культуры демонстрирует богатую типо­логию актов самоограничения, которые по ходу эволюции систем становятся все более сложными и утонченными, ибо сам фронт развития - в силу своего уплот­нения - охватывает все более «тонкие материи». Так, приход логоцентрическо­го мышления на смену тотальности мифа с его почти безграничной полисеман- тичностью и плюрализмом был следствием сужения коридора потенциального смыслообразования-самоограничения в точке межсистемного перехода. После­довательность итерационных самоограничений можно поставить в ряд сквозных векторов, пронизывающих макроэволюционный процесс. И если когда-то прото­интеллект осуществлял ограничение природного начала, то теперь пришло время обуздать и сам интеллект, ибо поздняя логоцентрическая дискурсивность опреде­ленно означает скатывание в дурную бесконечность инерционного доразвития. К этой теме еще будет повод вернуться. Разговор же о том, какая сила заставля­ет системы себя ограничивать, уведет нас в область метафизических спекуляций, которых мне хотелось бы избежать. Пока достаточно признать этот принцип как очевидную данность.

С эпигенетической «вложенностью» эволюционирующих систем связан прин­цип структурно-процессуальной диффузии. Обусловлен он вышеописанным эффектом полемики и смешения материала материнской и новообразуемой си­стемы: новые формы не только несут в себе подспудный эпигенетический базис, но и всегда являются прямыми паллиациями с исходной средой. Причем средой не только внешней, но и главным образом внутренней, т. е. теми структурами, связями и интенциями, которые любую новую форму непреложно привязывают к ее исходным онтологическим основаниям. Иными словами, инновационный импульс всегда оказывается приторможенным и разбавленным инерцией: так имманентность материала сдерживает интенциальную динамику. И, как говори­лось выше, инновационные формы воплощают устремления ГЭВ лишь в рамках, установленных трансформативным потенциалом структур материнской системы, а последний всегда лимитирован. И поскольку здесь речь идет не об изменениях в пределах прежнего структурного паттерна, но о качественных конфигуративных преобразованиях, уместно говорить о том, что этот лимит определяется возможной глубиной структурной деконструкции, в ходе которой формы материнской системы превращаются в материал для строительства более сложных системных структур.

Этот фактор часто не учитывается прогрессистским сознанием. Инновацион­ность представляется в чистом виде, не обремененной «балластом» прошлого, что вызывает многочисленные аберрации и искажения реальной картины. Более того, в рефлектирующем сознании рождается миф (ложная априорная императивная установка) о дихотомии активного преобразующего духа и инертной, косной не­податливой материи, о совершенстве идеи и «неготовности» воплощающего ее материала, совершенстве сущности и порочности исполнения, чистоте идеи и из­вращенности ее реализации и т. п. На первый взгляд, здесь просматривается лишь сниженный до бытовой мифологии логоцентрический дуализм Должного и Суще­го, давно, казалось бы, изгнанный из высоких интеллектуальных сфер. На самом же деле корни этого мифа глубже. Тоска по полному, незамутненно чистому вопло­щению идеи (психической интенции) есть проявление трансцендентной природы ГЭВ (см. выше), эхом резонирующее в преобразованной культурогенезом челове­ческой психике. Стремление преобразовать «неправильно ведущий себя» матери­ал в соответствии с трансцендентной ему идеей старше и глубже логоцентрическо­го дуализма духа и материи. Стремление это, сознанию изначально и органически присущее, развитых, осознанных и самоадекватных форм достигло лишь в эпоху Дуалистической революции (I тыс. до н. э.)[82], и на то были свои причины.

Остается добавить, что человек, прельщенный соблазном «довести» до полного совпадения с идеей и наличное ее воплощение в материале, попадает в ловушку: диффузно-динамическая, извечно паллиативная природа вещей от его понимания ускользает.

В понимании процессуального аспекта эволюционного новообразования зна­чительную роль играет уже упомянутый выше принцип комбинаторики. Здесь следует отметить два аспекта. Первый - это развитие разнообразия форм и ка­честв из изначально минимального набора первоэлементов посредством их ком­бинирования. Так, известно, что все разнообразие форм и связей во Вселенной развилось на основе комбинаторики нескольких первоначал - суперструн. То же самое происходит и на всех локальных уровнях.

Второй аспект состоит в том, что, в ходе структурообразования реализует­ся трехтактный алгоритм: частичная или полная деструкция наличных струк­тур - рекомбинация входящих в нее элементов - стабилизация в качестве новой структуры. Рекомбинация «освобожденных» деструкцией элементов оказывает­ся ключевым тактом, ибо служит проводником новых интенций, заставляющих элементы, с которыми она оперирует, повернуться друг к другу иными своими аспектами, вступая в новые структурные отношения и раскрывая в себе всякий раз новые грани своей онтологии.

Стабилизация, «кристаллизация» любого рода структуры/системы - это всег­да ограничение разнообразия внутренних комбинаций из ее элементов. Соответ­ственно, конституция для всякой структуры/системы обнаруживается в правилах внутреннего комбинирования. В культуре эти правила, принимая вид разнообраз­ных прямых и косвенных табуаций, «правил игры», ограничений и т. п., постепен­но выходят из подсознания и попадают в поле рефлексии. Строя соответствующие смысловые конструкции, всякая культурная система (или подсистема) самоопре­деляется в своем конфигуративном качестве, ибо вопрос об идентичности - это всегда вопрос о границах и правилах самоизменения.

Путь любой автономизирующейся структуры простирается от предельно ши­роких возможностей полуспонтанного комбинирования с максимально широким полем потенциальных самоизменений до «окостенелого» состояния, когда вся­кого рода самоизменения укладываются в узкую палитру незначительных флук­туаций. Ранним состояниям структуры присуща открытость внешнему контексту, который и устанавливает пределы разнообразию комбинаций. И эти границы фактором творческой продуктивности (без кавычек это выражение применимо, разумеется, лишь к поздним культурным системам) выступают не в меньшей степени, чем сам процесс комбинирования. Для поздних же стадий характерна всеподавляющая инертность, когда структура «наслаждается» иллюзией своей окончательности. «Золотая середина» - фаза, неизменно образуемая равновеси­ем нисходящих и восходящих тенденций, - счастливый, но, как правило, кратко­срочный период, когда контрапункт внутренней гибкости и устойчивости прояв­ляет себя в наиболее мягких формах.

Ограничение поля потенциальных комбинаций по мере структурообразования затрагивает прежде всего две области: центр (несущую конструкцию) и границы. Отсюда начинается самоопределение и соответственно, самоограничение струк­туры. Именно там любая культурная система подавляет в первую очередь неле­гитимную, «неправильную» и в тенденции деструктивную комбинаторную ак­тивность. Наиболее ригидными к изменениям являются структуры и институты, связанные с ее сакрально-нормативным ядром и с «внешним контуром» - зоной медиации с окружающим контекстом. Можно, однако, заметить, что в общем ходе эволюции тенденция гибкости и расширения рамок допустимого комбинирова­ния все же неуклонно усиливается. Границы структур становятся менее жестки­ми, несущий каркас «уходит внутрь», оказываясь все менее зависимым от комби­наторных мутаций в пограничных зонах.

Так, даже в ригидных архаичных культурах появляется трикстер - нарушитель установленных правил смыслового комбинирования. А в дальнейшем противоя­дие от омертвляющей правильности прочно связывалось с юмором, часто весьма нежелательным, но никогда до конца не подавляемым. Многочисленные примеры комбинаторных режимов в культуре в дальнейшем не раз попадут в поле нашего интереса. Из диалектики дискретного и континуального вытекает принцип фрак- тальности: структурно морфологического подобия (гомоморфизма) локальных образований разных системных уровней. Вообще убеждение в том, что «Вселен­ная заполнена взаимодействующими фракталами и сама представляет “многомер­ный фрактал”»[83] становится все более распространенным и фундированным.

Образования, отрывающиеся (дискретизующиеся) от изначальной целостно­сти, обладают способностью к автономной самоорганизации и тем отличаются от «несамостоятельных» функциональных элементов. В своем имманентном раз­витии они всегда устремлены к воспроизводству той целостности, от которой отпали, в максимальной полноте ее функций. Другое дело, что эти устремления, будучи ограничены локальностью структурной конфигурации, всегда разворачи­ваются уже в более узком коридоре возможностей. Любая дискретность как бы стягивает в себя сущностную квинтэссенцию континуального целого. Исходная структура с континуальным началом соотносится на том основании, что струк­турные связи по отношению к вовлеченным в них элементам действуют непре­рывно, тогда как сами элементы в своей дискретности выступают диалектическим отрицанием этой континуальности.

Стягивание, сжатие, снятие (в Гегелевском смысле) онтологических харак­теристик континуума в границах дискретной структуры обусловливает возмож­ность ее вторичного разворачивания в ходе имманентной эволюции дискретной структуры. Модифицируясь в среде этих самых онтологических характеристик, «сжатая» континуальность превращается к генокод будущей эволюционной фор­мы. Так обеспечивается преемственность эволюционного процесса. Можно его представить как последовательное умаление первичной универсальной взаимо­связанности (континуальности) и почти не ограниченной потенциальности, шаг за шагом «урезаемой» и замыкаемой в рамки все более и более локальных и онто­логически определенных (благодаря нарастающий сложности и дифференциро- ванности) специализированных систем.

Несомненно, кодирование общего в особенном и универсального в специали­зированном, раскрывающее глубинную природу феномена фрактальности, имеет основания в когеренции квантовых состояний. То есть оно воспроизводит уни­версальную эмпатическую связь, всякий раз искаженную, ослабленную и ограни­ченную специализированной функциональностью структуры-носителя. Однако наличие фрактальной связи между структурами, иерархизованными по принципу часть - целое, само по себе не инициирует эволюционного процесса и является лишь одной из его предпосылок. В подавляющем большинстве случаев потенции вторичного разворачивания свернутой субстанции в новом материале так и оста­ются нереализованными. Чтобы запустить процесс их реализации, необходим ряд условий (о некоторых вкратце было сказано выше). Однако давление «спящей» потенциальности на всех уровнях фрактальных связей всегда выступает важным эволюционным фактором. Через нее ГЭВ «нащупывают» слабые звенья в цепи специализированных форм системы, дабы инициировать вертикальный прорыв на следующий уровень своего самопроявления.

Феномен фрактальности нередко связывают с эффектом голограммы. При известных различиях в значении этих терминов оба они указывают, на одно, по сути, явление. Так, концепцию голограммного устройства человеческого мозга (К. Прибрам и др.) вполне можно описать в терминах фрактальных отношений. Голографическая теория Вселенной занимает вполне законное место в ряду кос­мологических концепций и даже набирает авторитет в полемике с механистиче­ской парадигматикой. С легкой руки М. Тэлбота[84], две ключевые фигуры этой тео­рии - физик Д. Бом и нейрофизиолог К. Прибрам - читающей публикой теперь воспринимаются в тесной связке[85]. Впрочем, связка эта действительно заключает в себе немалые эвристические перспективы, поскольку впервые открывает воз­можность системного объяснения явлений микромира в его органической связи с миром психическим. Оценивая наработки голографической теории, термину го­лограмма я все же предпочитаю термин фрактальность.

Таким образом, можно сказать, что фрактально-иерархическая организация так или иначе присуща любому локусу Вселенной и, в частности, АС.

Разумеется, каждый из перечисленных принципов заслуживает гораздо более подробного разговора, и поводы для этого будут возникать неоднократно.

1.8. КУЛЬТУРА - ОБРАЗОВАНИЕ СИСТЕМНОЕ

Исходя из сказанного, не трудно сделать вывод, что социокультурная реаль­ность (с поправками на искаженность и субъективность нашего на нее взгляда) обладает всеми характеристиками саморазвивающейся системы и на данном этапе глобальной эволюции представляет собой предельный уровень сложности и внутренней дифференцированности. А плотность эволюционного фронта в со­циокультурной истории человечества на порядки выше, чем в материнских систе­мах, и продолжает увеличиваться. Поэтому смыслогенетическая теория в самом общем виде определяет культуру как системно самоорганизованный и самораз- вивающийся порядок существования надприродных феноменов. «Физическим» носителем культуры выступает ментальная сфера человеческого индивидуума, а структурной единицей - производимый ею смысл. Подробной развертке этого понятия - своего рода кванта культурного пространства - будут посвящены по­следующие главы.

Аналогия кванта и смысла - не случайная метафора и даже не вполне метафо­ра. Если квант, как его принято трактовать, вид дискретной частицы приобретает только в поле измерения и под действием сознания наблюдателя, опосредован­ным через прибор, то и смысл, изначально существуя в модусе интенции, направ­ленности сгустка энергии, лишь под воздействием психической концентрации (в пределе, рефлексии) относительно статичные, дискретные формы обрета­ет в семантике. При этом неразрывный поток возможных смысловых потенций «притормаживается» и замыкается в границах значения, тем самым превращаясь в относительно автономную дискретную структуру (механизм этого процесса бу­дет показан в гл. 4).

Всякая система, как неживая, так и живая, имеет полевую основу. Поэтому один из модусов Культуры - поле. Косвенное обоснование этого заявления, пока что постулативного - в следующих главах.

* * *

Как и в случае с термином логос (см. Введение), термин культура употребля­ется двояко: с большой и с маленькой буквы. Культура с большой буквы - всеоб­щий системный принцип надприродного порядка. С маленькой - исторически- региональные его реализации

Спустившись с глобального уровня, обратимся к внутрикультурным процес­сам, куда включим и межсистемный переход, приведший к самому образованию Культуры как относительно самостоятельной системы. Поскольку за целое берет­ся уже только Культура (в некоторых случаях АС или связка культура-биосисте­ма), то под межсистемными переходами в этом масштабе будем понимать верти­кальное эволюционное движение в рамках общекультурного целого. В этом слу­чае Культура (с большой буквы) понимается не просто как эпистемологическая категория, охватывающая сумму неких абстрактных представлений, а как онто­логическая данность, хотя ее, в отличие от культуры как локально-исторического системного образования, нельзя «пощупать» и представить в богатстве эмпири­ческих свойств. Исследуя Культуру вообще и частные локальные культурные си­стемы, мы всякий раз будем убеждаться в том, что глобальные закономерности, о которых речь шла выше, в полном наборе проявляются в самоорганизующейся культурной реальности. Что бы мы ни говорили об автономности самоорганиза­ции Культуры по отношению к материнской среде - биосистеме, нельзя забывать о логике эпигенеза.

Среди систем, возможных для данного этапа глобальной эволюции, Культу­ра - наиболее автономная. В отличие от своих материнских систем, Культура со­держит необходимые для имманентного эволюционного развития противоречия внутри самой себя и в своем автоморфизме, минимально нуждается во внешних вызовах и воздействиях. И все же ее развитие детерминируется глубинными эпи­генетическими факторами, не выводимыми из нее самой. Разворачивание этого тезиса - один из основных мотивов последующих рассуждений. Сейчас же, забе­гая вперед, кратко сформулирую ряд особо важных положений.

Эволюционные изменения системных конфигураций культуры «изнутри» де­терминируются скрытой динамикой эволюции мозга - звена, связующего биоси­стему с Культурой. Причем имманентность этой эволюции все более умаляется и корректируется нарастающим встречным воздействием культурных факторов. Если на ранних этапах становления Культуры ее эволюция в максимальной сте­пени подчинялась динамике эволюции психофизиологической, то впоследствии, по мере отхода Культуры от своих природных оснований эта подспудная психиче­ская эволюция стала по меньшей мере существенно корректироваться культурно­историческими факторами и все более от них зависеть. Выражается это в том, что подспудные тектонические процессы психической эволюции, не меняя своих инерционных психофизиологических механизмов, могут не только ускоряться или притормаживаться в тех или иных культурно-исторических контекстах, но и получают возможность многовариантного (альтернативного) воплощения. Эта многовариантность есть пространство свободы, в определенных границах прису­щее каждой локальной культурной системе.

Имманентные эволюционные процессы в культуре закономерным образом про­текают в русле ГЭВ. Так, уплотнение эволюционного фронта - это не только сжа­тие географического пространства, «выделенного» для культурно-исторического эволюционирования, но и концентрация последнего на все более компактных грукппах/общностях: от больших социальных: этносов, наций, социальных, кон­фессиональных и т. п. малых группам и отдельным субъектам, являющих выс­ший - в общеэволюционном масштабе - уровень субъектности. Такой субъект, в полном соответствии с эволюционной логикой, перерастает функцию элемента в социокультурной системе и сам становится системой, по меньшей мере обре­тает некоторые ее черты. Характерно, что уплотнение особенно наглядно прояв­ляется в переходные эпохи, когда прорывы к новым конфигурациям происходят точечно и в режиме революций. Закономерным образом уплотнение уравновеши­вается возникновением новых больших социокультурных общностей, основан­ных на единстве цивилизационной идентичности, образа жизни и т. п. Но даже находясь на переднем крае эволюционного процесса, эти сообщества играют роль диалектической антитезы сжатию и «упаковке» эволюционного мейнстрима до масштаба ментальности отдельного субъекта.

О наращивании сложности, самости и дифференцированности можно даже не упоминать: их проявления очевидны.

Итак, каким же образом системную эволюцию культуры можно представить продолжением эволюции глобальной? Ответ представлю в предельно сжатых тезисах, схематически упрощающих многоаспектную полифонию ментальных и культурных процессов в процессе их коэволюции. Подробнее некоторые из этих аспектов будут рассмотрены в следующих главах.

Антропогенез стал следствием вертикального прорыва ГЭВ в условиях «спол­зания» млекопитающих и всей биосистемы в целом (гл. 2) в инерционное дораз- витие горизонтального эволюционного направления. Уплотняющиеся во времени этапы этого вертикального перехода отмечают последовательное смещение эво­люционного фронта от области морфофизиологии к нейро- и психофизиологии, далее - к области психического и, наконец, ментального, где и достигается каче­ственно новый уровень субъектности/самости. Причем носителем субъектного начала выступает не только человеческая ментальность, но и вся система Куль­туры в целом. Начиная свое становление с дискретно-точечного состояния и неу­стойчивых локальных структур, Культура оформилась в систему лишь с заверше­нием видовой эволюции человека в верхнем палеолите. Тем самым закончилась эпоха раннего культурогенеза, подспудным психофизиологическим локомотивом которой было пробуждение функций левой гемисферы (гл. 2). Сама Культура в этот период выступала главным образом эпифеноменом самонастройки биоло­гических и психических режимов, разбалансированных в процессе вертикального скачка. Впрочем, к концу верхнего палеолита культурная эволюция, вырвавшись из оболочки природных эволюционных режимов, окончательно приобрела спо­собность развиваться благодаря своим внутренним противоречиям.

Идея такого развития восходит к Гегелю. Будучи изрядно подпорченной марк­сизмом, многими она стала восприниматься как одиозный анахронизм. Одна­ко ни концепция развития вследствие межсистемных взаимодействий со средой (метаболизм), ни тем более подновленные варианты унылого креационистского доктринерства не обладают столь высоким объяснительным потенциалом. Поэто­му я, не находя в том ничего зазорного, буду использовать названную эпистему. К тому же современная теоретическая наука вполне способна вывести суть и про­исхождение диалектических противоречий не из утратившей доверие философской спекуляции, а из самих эмпирических оснований исследовательского опыта.

Развитие левополушарных когнитивных функций привело, в свою очередь, к новым проблемам и вызовам, ответы на которые обретались уже исключитель­но в пространстве культуры (при всех оглядках на синкретизм, применительно к верхнему палеолиту уже можно говорить о культурах с маленькой буквы).

Революция неолита была грубо говоря, попыткой первого «правополушарного реванша» - корректирующей самонастройкой становящейся культурной систе­мы, осуществляемой против нейрофизиологического эволюционного мейнстри­ма - наращивания и в тенденции - доминирования левополушарных когнитив­ных функций. Неолит и его двойственные культурные результаты - важнейший внутрисистемный вертикальный переход для первой, мифоритуальной системной стадии культуры. В результате этого перехода стратегия жизни в условиях кон­стантного ресурса, присущая раннему культурогенезу, сменилась стратегией пер­манентного его расширения. Тем самым был определен переход от раннего куль- турогенеза (на поздней его стадии - от архаического состояния культуры) к фазе цивилизации. Эпоха ранних цивилизаций - финал мифоритуальной системы, за­вершившийся ее закономерным системным кризисом. Причины его - в предельно лапидарном перечислении «от глубины к поверхности» - таковы.

Инерционное доминирование правополушарных когнитивных функций ис­черпало свой эволюционный потенциал в мифоритуальных системных основани­ях культуры. Нарастающее доминирование левополушарных когнитивных техно­логий более не могло осуществляться в оболочке мифоритуальных форм и мен­тальных конфигураций - требовался переход к новому типу смыслообразования. К этому времени культура была уже далеко не точечным, а развитым системным образованием, включавшим множество подсистем и специализированных струк­тур, а также многочисленные и высокоспециализированные социальные группы. Нуждалась она не только в выработке принципиально новых механизмов коорди­нации функций подсистем, но и в их вторичном упрощении - сбросе «лишнего» материала и уплотнении эволюционного опыта, для чего требовались принципи­ально новые способы его кодирования и трансляции. Уход мифоритуальной куль­туры в дурную бесконечность горизонтального эволюционирования, дробление и самоумножение форм и феноменов привели к перенасыщению культурного про­странства дискретными и хаотизованными смысловыми структурами, что с точки зрения человеческой ментальности приняло вид распада традиционного мифори­туального космоса.

Единственно возможным выходом из кризиса был опять-таки вертикальный эволюционный переход к новой культурной парадигме, основанной на левопо­лушарном доминировании. Этот вертикальный переход, охвативший период от рубежа II-I тыс. до н. э. до VII в., в смыслогенетической теории определяется как Дуалистическая революция (ДР)[86], поскольку универсальной формой проявления новых когнитивных технологий и ментальных структур явился доктринальный дуализм. Здесь на арену вышел логос в предельно широком его понимании, вы­ступавший «псевдонимом» самой культуры: решительно отрываясь от своих при­родных оснований, она устремилась на следующий, более высокий уровень ав­тономности своего развития. Важно подчеркнуть, что нацеленность на логос как концентрированное выражение левополушарной когнитивности берет начало еще в по меньшей мере верхнем палеолите с его взрывным развитием языковых и семиотических практик. Можно сказать, что дискурсы языка стали тем «белым конем», на котором логос триумфально въехал в историю.

Дуалистическая революция дала жизнь новой культурной системе - логоцен­трической. В связи с этим радикальным образом усложнилась общесистемная конфигурация Культуры как целого. С одной стороны, ментальность человека как субъекта культуры стала двуслойной: над первичным фундаментом сознания мифоритуальной эпохи надстроился второй слой, связанный с логоцентрической когнитивностью. А в социально-историческом измерении логоцентрический аван­гард Культуры налаживал теперь отношения не с природой, а главным образом со своими собственными культурными основаниями - мифоритуальным «базисом». Взаимное «притирание» друг к другу этих ментальных слоев, сопряженное с остро конфликтным «перетягиванием каната» в борьбе за ментальное пространство ин­дивидуума составило основу бесчисленных культурно-исторических коллизий. Шлейф их в отдельных измерениях тянется вплоть до современности, постепен­но вытесняясь на обочину эволюционного процесса диалектическими контра­пунктами следующих уровней. Так в культурной эволюции проявляется принцип структурно-функциональной диффузии (см. 1.7).

Становление логоцентрической системы протекало в фазовом режиме посред­ством образования дискретных культурно-цивилизационных центров, являвших последовательную прогрессию на пути становления логоцентрического синте­за. Первый шаг в этом направлении сделала Индия, следующий - Китай, затем (в стадиальном, а не хронологическом смысле) Иран и Иудея. В средиземномор­ском ареале логоцентризм достиг своей окончательной зрелости. Греция обнару­жила и выявила логос/Логос в самоадекватных формах, а христианство и ислам довели логоцентрическую парадигму культуры до предельного выражения[87]. Нель­зя забывать и о том, что в силу уплотнения эволюционного фронта значительная часть культурно-исторического пространства оказалась «за бортом» Дуалистиче­ской революции. Эволюция этой «отодвинутой» от фронта развития культурно­исторической среды определялась, с одной стороны, инерционными импульсами горизонтальных изменений, и с другой - ответами на вызовы «сверху», исходив­шими от доминирующей логоцентрической «надстройки». Средневековье стало золотым веком логоцентризма и логоцентрика как ментального типа. Не случайно в Средиземноморье в зрелом средневековье доминировала цивилизация ислама - самая логоцентрическая из возможных.

Однако очередной вертикальный прорыв не заставил себя ждать. Западные европейцы - вчерашние варвары и обитатели задворок ойкумены[88], в полном соот­ветствии с общеэволюционной логикой в XIV-XVI вв. совершили вертикальный прорыв. Это было еще не рождением совершенно новой культурной системы, но именно переходом. Западноевропейскую культурную систему можно определить как финишную прямую логоцентризма, систему, сочетающую в себе логоцентри­ческий базис и черты, указывающие на исчерпание логоцентрической парадигмы. Субъект переходной эпохи - автономная самодостаточная буржуазная личность - имеет уже трехслойную структуру ментальности, где над вышеозначенными дву­мя надстраивается третий, связанный с особым переходным качеством, что, соб­ственно, и отличает современного «рационального» человека от средневекового.

Современная эпоха являет системный кризис логоцентризма и поворот ко вто­рому правополушарному реваншу. На смену «людям слова» приходят «люди циф­ры». В отличие от неолита, возврат (на новом, разумеется, эволюционном витке) к правополушарному доминированию совершается не против неодолимого тече­ния психофизиологической эволюции. Доминанты сменяются вновь, и эволюция психики все более подчиняется и корректируется историко-культурными факто­рами. Иначе говоря, усиление левополушарных когнитивных функций на преды­дущем этапе и движение к их доминированию в форме логоцентризма протекало в русле естественной, запущенной еще в антропогенезе психофизиологической эволюции. Оттого и неолитический «проект» торможения развития левополу­шарной когнитивности не привел к желаемым результатам, а лишь особым обра­зом конфигурировал дальнейший ход культурогенеза в том же предопределенном общей логикой эволюции направлении - к логоцентризму. Но определяющими в кризисе логоцентрической системы оказались уже не психофизиологическое или даже психическое развития, а факторы культурные. Поэтому в ситуации си­стемного кризиса логоцентризма смена доминант полушарий оказывается про­диктованной главным образом обстоятельствами культурно-исторической эво­люции. Здесь мы видим один из многочисленных примеров того, как сложная система подчиняет себе более простую, хотя и вынуждена подстраиваться под ба­зовые конфигурации последней.

В авангарде завершающей стадии перехода к постлогоцентрической (иного термина пока не существует) культурной системе оказываются те ментальные и, соответственно, культурные типы, которые в начале ДР делали первые шаги в направлении ухода от древней мифоритуальной системы. В таких культурных типах правополушарное доминирование лишь отчасти сдало свои позиции, а ло­гоцентрическая когнитивность укоренились с большими компромиссами и в пал­лиативных формах. Вот почему ментальные типы, сформировавшиеся в Индии и Китае, в ситуации перехода оказываются в наивыгоднейшем эволюционном положении. То, что на протяжении долгих столетий господства логоцентриче­ской системы, было лишь «спящим» избыточным материалом на ее периферии, сейчас, на новом эволюционном витке, выдвигается в область вертикального прорыва.

Напротив, «отличники» горизонтальной эволюции логоцентрической систе­мы оказываются в эволюционном тупике. Водораздел между зашедшими в тупик «отличниками» и прогрессией вертикальных переходных форм проводится, ко­нечно же, не точно по границам локальных культур и цивилизаций. В диффуз­ном и глобализующемся современном мире, где в контексте означенного перехода складываются новые формы идентичности, дефиниции требуются более тонкие, учитывающие не столько формальную принадлежность к тем или иным тради­ционно сложившимся культурно-цивилизационным общностям, сколько особен­ности ментальной конституции субъекта и малых групп. А этот субъект, как уже отмечалось, теперь превращается в систему-в-системе. Согласно эволюционной логике, все, что до сих пор связано было с социальным измерением культуры, должно «уйти в фон» и снизить темпы своего эволюционирования.

Подытоживая, можно сказать, что в Культуре как в целостной эволюциониру­ющей системе полностью реализовались две внутренние системы: мифоритуаль­ная и логоцентрическая. Им соотвествуют два кульутно-антропологических тип человека: индивид и логоцентрик. личность, социокультурный тип, рожденный Дуалистической революцией, но лишь в эпоху Модерна создавший «заточенную»


под себя культурно-цивилизационную систему, выступает переходным типом к постологоцентрическому типу человека (и его ментальной конституции), а сама культурная система Модерна - переход к постлогоцентрическому бытию Культу­ры с ее новыми системными формами.

Еще раз оговорюсь, что в этих кратких и схематических набросках я никоим об­разом не претендую на полное содержательное описание культурно-исторической эволюции. Моя задача сейчас - указать на особенности смыслогенетического под­хода (да и то лишь на некоторые) и акцентировать присущие ему направления анализа. Темы этой «увертюры» подробнее будут развернуты в последней главе исследования. А еще подробнее, начиная с рассмотрения мифоритуальной систе­мы, - в следующих частях исследования.




[1]  От греч. holos - весь, единый, целый.

[2]  Речь идет об общей теории систем (ОТС), универсальной истории (Big History), глобаль­ном эволюционизме и некоторых других направлениях.

[3]  Понятие самоорганизации здесь используется в широком контексте, не предполагающем обязательного соотнесения с синергетикой. В каком именно, станет ясно из последующего из­ложения.

[4]  Тривиальность этого тезиса не означает, однако, его бесспорности. «Космология. пред­ставляется нам наукой, не имеющей под собой прочного основания, хотя бы потому, что она изучает огромную Вселенную на примере небольшой ее части, исследования которой, не могут дать целостной картины реальности. Мы наблюдаем ее на протяжении очень короткого отрезка времени и имеем относительно полное представление лишь о ничтожно малой ее части (Boul- ding K. E. Science: Our Common Heritage. Science. 1980. Vol. 207. P. 834).

[5]  Имеется в виду «инфляционная теория Вселенной» А. Гуса (Guth) - усовершенствованная теория Большого взрыва. Впрочем, возможно, все эти рассуждения более корректно соотнести

не с Вселенной вообще, а лишь с нашей Метагалактикой. Но практического значения эта по­правка не имеет.

*  Multiverse (англ.) - конгломерат всей существующей материи, малой частью которой явля­ется наша Вселенная. (Прим. ред.).

[6]  Разумеется, речь не идет о простом редуцировании всех процессов Вселенной к этому дуа­лизму, а лишь об одном из процессуальных аспектов ее жизни. Но важность именно этого аспек­та для нашей реальности первостепенна.

[7]  «Диалектическая» лексика теперь не только не модна, но и почти неприлична. Это не удивительно, если вспомнить, во что она была превращена марксизмом-ленинизмом. Однако вопреки сложившимся, особенно в нашем отечестве, психологическим стереотипам есть осно­вания утверждать, что обращение к фигурам диалектической логики, разработанным немецкой классической философией, не утратили своего эвристического потенциала, хотя применение их в современном контексте требует, разумеется, значительных корректив.

[8]  Волновая функция - это частный случай, одна из возможных форм представления вектора состояния как функции координат и времени. Это представление системы, максимально близ­кое к привычному классическому описанию, предполагающему наличие «объективного» и не зависимого ни от чего пространства - времени.

[9]  Если оставить в стороне современную теоретическую физику, то в сфере гуманитарной рассмотрение феномена вневременной асинхронной когеренции между психическими процес­сами и событиями физического мира находим в поздних работах Юнга. Впрочем, без влияния физики не обошлось и там. К теме синхронизмов по Юнгу мы еще обратимся.

[10]  В этой связи, уместно вспомнить и о психоаналитическом понятии центроверсии - «врож­денной тенденции к созданию единства частей и к синтезу их в объединенные системы» (Ной- манн Э. Происхождение и развитие сознания. М., 1998. С. 303).

[11]  Silvertooth E. W. Spectral Relativity. Nature. 14 August 1986. Vol. 322. P. 590.

[12]  Фокс С., Дозе К. Молекулярная эволюция и возникновение жизни. М.: Мир, 1975. С. 21.

[13]  См. работы Мандельброта, Барнски, Гольдберга, Карери, Курдюмова, Аршинова, Розгаче- вой и др. Сам же феномен фрактальности был отмечен еще Лейбницем, сравнившего мир с са­дом, полным растений и прудом, полного рыб. При этом каждая ветвь растения, каждый член животного, каждая капля его соков есть опять такой же сад или такой же пруд.

[14]  «Мы можем считать, что вещество состоит из таких участков пространства, в которых поле достигает чрезвычайно большой интенсивности.» (А. Эйнштейн). (Capek M. The Philosophical Impact of Contemporary Physics. Princeton. N.-J.: D. Van Nostrand, 1961. P 319).

[15]  Здесь очевидна перекличка с концепцией В. Гейзенберга и В. А. Фока, согласно которой квантовое явление скрывает субстанцию более глубокого порядка, чем субстанция наличного существования. Это «субстанция субстанции» - суть чистая интенция (потенция, возможность), направленность на существование.

[16]  Heisenberg W. Physics and Philosophy. N.-Y.. Harper Torch-books, 1958. P. 107.

[17]  Капра Ф. Дао физики. София, 2008. С. 234.

[18] Любищев А. А. О природе наследственных факторов. 1925. С. 105, 119, 120.

[19]  Sheldrake R. A. A New Science of life. The Hypothesis of Formative Causation. London, 1981.

[20]  Чайковский Ю. В. Эволюция. М.: Центр системных исследований, ИИЕГ РАН, 2003. С. 321.

[21]  Бом Д. Квантовая теория. М., Физматгиз, 1961; Bohm D, Hiley B. On the Intuitive Understanding of Nonlocality as Implied by Quantum Theory. Foundation of Physics. 1975. Vol. 5. P. 93-109.

[22]  См. напр. Швебс Г. И. Холистическая научно-эзотерическая доктрина мироздания // Со­знание и физическая реальность. 1998. Т. 3. № 5. С. 3-15.

[23]  Московский А. В., Мирзалис И. В. Сознание и физический мир. М., 1984. С. 11.

[24]  Декогеренция - процесс перехода суперпозиции в смесь, из нелокализованного в про­странстве квантового состояния в наблюдаемое. Поясню. Если в чисто квантовой суперпози­ции электрона как локального элемента физической реальности не существует, то в ходе деко- геренции, вызванной взаимодействием с окружением, например, с экраном, электрон возникает в виде локального классического объекта.

[25]  Рекогеренция - процесс противоположный декогеренции. Он заключается в обратном пе­реходе объекта (системы) в нелокальное состояние или возвращение в мир свернутого порядка.

Условием такого перехода в КМ считается полное прекращение взаимодействий с окружением и фиксации состояний этих взаимодействий.

[26]  К подобного рода выводам независимо друг от руга пришли физик Д. Бом и нейрофизио­лог К. Прибрам. Не будучи безоговорочным сторонником их голографической теории, я тем не менее буду неоднократно обращаться к положениям и выводам их исследований.

[27]  Воейков В. Л. Витализм и биология: на пороге третьего тысячелетия // Знание - сила. 1996. № 4. С. 54.

[28]  Такая формулировка, впрочем, содержит неприемлемую для квантовой механики онтоло- гизацию: речь может идти не о свойствах волны или частицы, присущих квантовым объектам самим по себе, а лишь о проявлении соответствующих эффектов, косвенным образом фикси­руемых в ходе наблюдений. Т. е. дистанция между феноменами микромира и причастными к ма­кромиру средствами измерения, включая самого наблюдающего, делает вопрос об онтологии невозможным.

[29]  «.независимыми методами подтвержден постулат Гурвича-Любищева-Казначеева- Дзян Каньдженя о биополевом уровне геноинформации. Иными словами, дуализм совмещаю­щего единства “волна-частица” или “вещество-поле”, принятый в квантовой электродинамике, оказался применимым в биологии, что и предсказывали в свое время А. Г. Гурвич и А. А. Люби- щев. Ген-вещество и ген-поле не исключают друг друга, но взаимно дополняют. Это естественно и логично, поскольку живая материя состоит из неживых атомов и элементарных частиц, кото­рые и совмещают “паранормальным” образом эти фундаментальные свойства, но эти же свой­ства используются биосистемами в качестве основы для волнового энерго-информационного “метаболизма”» (Гаряев П. П. Волновая генетика как реальность. Институт квантовой генетики. М., 1995. С. 14).

[30]  См., напр.: Янчилин В. Л. Логика квантового мира и возникновение жизни на земле. М.: Новый центр, 2007.

[31]  Результаты опытов А. Аспекта и его сотрудников в университете Пари-Сюд в 1982 г. опу­бликованы в журнале «Foundations of Physics» за 1975-1985 гг.

[32]  Бом Д. Квантовая теория. М.: Наука,. 1965. С. 196.

[33]  Hoyle F., Frontiers of Astronomy. N.-Y.: Harper, 1955. P. 304. Из одних лишь кратких выска­зываний самых авторитетных авторов по поводу универсальной связи всего сущего можно бы­ло бы без труда собрать целую книгу.

[34]  См., напр.: Ghosh S., Rosenbaum T. F., Aeppll G. and Coppersmith S. N. Entangled quantum state of magnetic dipoles // Nature. 2003. Vol. 425. P. 48

[35]  Каку М. Параллельные миры. Об устройстве мироздания, высших измерениях и будущем Космоса. Киев-София, 2008. С. 202.

[36]  Идея всеобщей симпатии, конечно же, значительно древнее. Так, учение о всепроникаю­щей пневме восходит через флорентийских неоплатоников и естественной магии Ренессанса к пифагорейству, платонизму, аристотелизму, неоплатонизму и гностицизму. Что же касается эфира, то, по словам А. Б. Мигдала: «Стало ясно, что вакуум представляет собой удивительно сложную и интересную среду. Его можно было бы снова назвать эфиром, если бы не боязнь пу­таницы с наивным противоречивым понятие эфира XIX в.» (Мигдал. А. Б. Поиски истины. М., 1983. С. 203).

[37]  Впрочем, этот концепт не был в полной мере элиминирован из новоевропейской менталь­ности, но лишь маргинализован.

[38]  Самые общие положения стали широко известны благодаря популярному изложению Ф. Капры. Капра Ф. Дао физики. М., София, 2008. (1974).

[39]  Впервые тема поднята Э. Картаном (Cartan E. Comptes Rendus. Paris, 1922. P. 539). О со­временных подходах к проблеме см., напр.: Ефремов А. П. Кручение пространства-времени и эф­фекты торсионного поля. М.: МНТЦ ВЕНТ, 1991. Препринт № 6. С. 76; Акимов А. Е. Эвристиче­ское обсуждение проблемы поиска новых дальнодействий. EGS - концепции. М.: МНТЦ ВЕНТ, 1991. Препринт № 7А. С. 63.

[40]  Акимов А. Е, Бинги В. Н. О физике и психофизике. М.: МНТЦ ВЕНТ, 1993. Препринт № 36. С. 15.

[41]  Московский А. В., Мирзалис И. В. Указ соч. С. 30.

[42]  Шипов Г. П. Теория Физического Вакуума. М., 1993.

[43]  Акимов А. Е., Московский А. В. Квантовая нелокальность и торсионные поля. М.: МНТЦ ВЕНТ. 1992. Препринт. № 19. С. 32; Шипов Г. И. Квантовая механика, о которой мечтал Эйн­штейн, следует из теории Физического Вакуума. М.: МНТЦ ВЕНТ, 1992. Препринт. № 20. С. 63.

[44]  Investigation of the Fluctuation Dynamics of DNA Solutions by Laser Correlation Spectro- copy. Bulletin of the Lebedev Physics Institute. 1992. № 11-12. P. 23-30.

[45]  См. ссылку 2.

[46]  К примеру, то, что физиология зайца такова, что наилучшим образом «релевантна» пище­варению волка, с точки зрения обычных физико-химических методов, которыми оперирует МР, не может быть объяснено в принципе. Таких примеров в природе не счесть.

[47]  Менский М. Б. Квантовые измерения и декогеренция. М.: Физматлит., 2001.

[48]  Эта «классическая» для КМ интерпретация, выдвинутая Н. Бором еще в 1928 г., постули­рует сосуществование двух миров - классического и квантового, каждый из которых живет по своим законам. Если за частицей не ведется наблюдение, она существует в состоянии суперпози­ции, то есть в нескольких состояниях и/или точках пространства одновременно. Акт измерения «схлопывает» (редуцирует) волновую функцию частицы к конкретной точке или состоянию, где частица и обнаруживается. И переход этот считается необратимым.

[49]  Zeh H. D. The Physical Basis of The Direction of Time. Berlin: Springer-Verlag, 2001.

[50]  Согласно данным современной астрофизики, дезинтегрирующая сила порождается анти­гравитационным полем, которое обязано своим существованием так называемому «темному ве­ществу» и «темной энергии». См., напр.: Каку М. Указ. соч. С. 26.

[51]  Позиция эта отнюдь не является изобретением автора этих строк. Она достаточно широко представлена в современных эволюционных теориях.

[52]  Применительно к живым системам эта тенденция была названа идиоадаптацией. В био­логии идиоадаптация не сказывается на общем уровне организации группы, а в культурных сис­темах - представляет собой консервативное «замораживание» эволюционного усложнения во имя стабилизации системы - нежелание и неспособность менять образ жизни, структуру цен­ностей, уклад хозяйства и т. п.

[53]  Отмеченное еще Г. Спенсером ускорение эволюции продолжает обсуждаться разными ав­торами.

[54]  Попытку построить многолинейную модель эволюционного развития в социальной сфере предпринял, в частности, Р. Карнейро. Однако различия между акцентировкой подобия соци­альных структур и институтов (однолинейный вариант) и различными путями социального эво­люционирования (многолинейный вариант) сводится по сути лишь к нюансировке одних и тех же социокультурных явлений, а главное, к одним и тем же глубинным механизмам (Carneiro R. The Four faces of Evolution // Handbook of social and cultural anthropology / Ed. by J. J. Honigman. Chicago, 1973. P. 89-110).

[55] Johnson G. Organizational Structure and Scalar Stress // Renfrew C. et al. (ed.). Theory and Explanation in Archaeology. N.-Y. 1986. P. 389-421.

[56]  Hallpike C. The Principles of Social Evolution. Oxford: University Press, 1986. P. 237-250.

[57]  Сухотин А. К. Наука и информация. М.: Наука, 1971.

[58]  К примеру, на генно-клеточном уровне: «Репертуар генома гибко формируется информа­ционным контекстом в самой клетке. .Клетка скорее постоянно импровизирует своими гена­ми, чем стереотипно отвечает предсуществующим набором программ» (Репин В. Геном человека прочитан, но не понят // Независимая газета. НГ-Наука. 21 марта 2001. № 3).

[59]  Завадский К. М. Вид и видообразование. Л.: Наука, 1968. С. 205.

[60]  Триумф физикалисткого подхода, подчас рождает своего рода анекдотические шедевры. См., напр.: Бурдаков В. П. Эффективность жизни (М.: Энергоатомиздат, 1997), где автор вполне серьезно пытается интерпретировать социальные проблемы России, исходя из законов термо­динамики.

[61]  Термин экзистенциальность здесь и далее употребляется вне связи с традицией экзистен­циальной философии, т. е. как фигура теоретико-культурного, а не философского дискурса.

[62]  Разумеется, КМ рисует гораздо более сложную и многофакторную картину. Но я позволю себе не погружаться в анализ полемики между разными квантовыми теориями.

[63]  При всем уважении к респектабельной традиции представлять эволюцию в виде плавного «накопительного» процесса, нельзя не заметить, что эта самая плавность при ближайшем рас­смотрении представляет собой последовательность скачков, хотя бы и сколь угодно малых.

[64]  Хайтун С. Д. Феномен человека на фоне универсальной эволюции. М.: УРРС, 2005. С. 12.

[65]  Там же. С. 174.

[66]  Сама по себе эта идея не нова. Так, например, А. А. Зубов, рассматривая антропогенез как «звено единой эволюционной магистрали», представлял его как цепь ароморфозов, в основании которой лежат наименее специализированные формы, дающие начало высшим таксонам (см.: Зубов А. А. Магистрализация и демагистрализация в ходе эволюционного процесса // Общие предпосылки гоминизации. 1985. Вып. 75. С. 14-26).

[67]  Идея о том, что всякая система обладает противоречивыми устремлениями к самосохра­нению и самоизменению хорошо известна хотя бы из работ синергетиков.

[68]  Селье Г. Стресс без дистресса. М.: Прогресс, 1979. С. 27.

[69]  Бернштейн Н. А. Физиология движения и активность. М.: Наука, 1990. С. 421.

[70]  Седов Е. А. Эволюция и информация. М.: Наука, 1976; Седов. Е. А. Информационно­энтропийные свойства социальных систем // Общественные науки и современность. 1995. № 4; Седов Е. А. Информационные критерии упорядоченности и сложности организации // Систем­ная концепция информационных процессов. Вып. 3. М.: ВНИИСИ, 1988.

[71]  На этих представлениях строится принцип блочной эволюции.

[72]  Bargatzky T. Upward Evolution, Syprasystemic Dominance, and the Mature State. Oregon, 1987. P. 24-38.

[73]  Якимов В. П. О двух морфологических типах европейских неандертальцев // Природа. 1949. № 10. С. 27-42.

[74]  Фоули Р. Еще один неповторимый вид. М.: Мир, 1990.

[75]  Попутно стоит заметить, что концепция дихотомии горизонтального и вертикального эво­люционных векторов позволяет уточнить и расплывчатое понятие эволюционного тупика. Хотя в тупик рано или поздно заходят все без исключения формы, есть существенная разница между тупиком затухающего адапциогенеза горизонтально эволюционирующих форм, скатывающихся в дурную бесконечность, и тупиком исчерпавших потенциал системных трансформаций форм- пионеров вертикальных переходов.

[76]  Об альтернативе раннему государству и некоторых особенностях его генезиса см.: Ранее государство, его альтернативы и аналоги / Под ред. Л. Е. Гринина, Д. М. Бондаренко, Н. Н. Кра- дина, А. В. Коротаева. М., 2006.

[77]  См., напр.: Грант В. Эволюция организмов. М.: Мир, 1980. С. 333.

[78]  Типологизм - философская доктрина, постулирующая существование независимых типов, выражающих качественно различные сущности. Восходит к Платону и Аристотелю, считавших, что между типами не может быть переходных форм.

[79]  См.: Пелипенко А. А. Дуалистическая революция и смыслогенез в истории. М., 2007.

[80]  Ужасные упростители (фр.).

[81]  Davies P. The Eleventh Dimension. Science Digest. January 1984. P. 72.

[82]  См.: Пелипенко А. А. Дуалистическая революция...

[83]  Розгачева И. К. Фракталы в Космосе // Земля и Вселенная. 1993. № 1. С. 12.

[84]  Talbot M. The Holographic Universe. N.-Y.: Harper Collins, 1995.

[85]  Торчинов Е. А. Пути философии Востока и Запада: познание запредельного. СПб., 2005; Берснев П. Лабиринты ума. СПб., 2008; и др.

[86]  См.: Пелипенко А. А. Дуалистическая революция.

[87]  См.: Пелипенко А. А. Дуалистическая революция.

[88]  Если отвлечься от «написанной победителями» всемирной истории с ее очевидным ев­ропоцентристским уклоном, то становится очевидно, что это именно так. Впрочем, серьезные историки (Ж. Ле Гофф, Ф. Бродель, Г. Франк и др.) этот момент из виду не упускали.