Глава 9 

ПОНЕМНОГУ О РАЗНОМ

Современным мир настолько сложен и многообразен, что даже само стремление «разложить его по полочкам» вызывает внутреннее смущение, будто занимаешься старомодной дурью. Но поскольку писать сразу обо всём невозможно, приходится, хотя бы условно, раскладывать. Поэтому, глава эта будет состоять из коротких и вроде бы бессвязных этюдов. 

Разговор с современником о современности почти всегда осложняется стихийной модернизацией. Далеко не только обыденному человеку кажется, что его жизнь расположена в той самом «пуповой» точке мировой истории и представляет собой достигнутый эталон по мере приближения к которому, следует понимать и оценивать прошлые эпохи. При этом усвоенные до автоматизма представления о современном укладе жизни, ценностях, приоритетах, целях, отношениях, ничтоже сумняшеся, переносятся на эпохи иные, подчас весьма отдалённые. Так, от одного философа(!) мне довелось услышать, что мотивацией охоты на мамонта в первобытности была… жажда славы, стремление выделиться среди своих соплеменников. Комментировать не буду. 

Стоит внимательно всмотреться в документальные кадры 30-х или, там более 20-х гг. прошлого века, и мы увидим совершенно других, будто с иной планеты, людей. Я даже сомневаюсь, что с большинством из них у нас могла бы состояться адекватная коммуникация, если бы таковая была вообще возможна. 

Обыденный человек и даже представитель массового научного сознания свято убеждён, что во все времена люди были одинаковы, жили примерно одними и теми же страстями и заботами, руководствовались сходными мотивами и моделями социального поведения. Да, Школа Анналов и близкие направления пробили в таком девственном понимании прошлого солидную брешь. Но общую ситуацию не переломили. Просто для некоторого круга специалистов Средневековье стало огромным частным случаем: временем, где правят таинственные иные ментальности. Весьма успешные реконструкторские «набеги» совершает историческая культурология, но миф культурно-ментального единства человечества пока не побеждён. Обыденному человеку продолжает казаться, что то, что он видит вокруг себя сейчас – всегда было и всегда будет.

Так, культ гения, великого человека – явление чисто западное и соответствующие эпохе Модернити. Да, Античность знала богоподобных героев и прославленных мудрецов, Восток знал имена учителей и пророков. Средневековье чтило выдающихся королей и полководцев. Но культ великого человека, харизматика, от которого бессознательно ждут чуда – это только постсредневековая Европа. Людей, отмеченных славой за их служение на поприще Должного знала и зрелая логоцентрическая культура. Но лишь когда смертный грех гордыни умер вместе с божественным Абсолютом, человек, наконец, осмелился, служа некоему Должному, служить при этом и своей собственной харизме, и никому не подражая. (А ведь даже Александр Македонский подражал Ахиллу). В служении этом из века в век Должного становится всё меньше, а харизмы и индивидуального я всё больше.  Ещё Ренессанс выделял и оценивал личность во многом по-средневековому. Но в незападных странах не было  и такого. В Ренессансе, связанность общим проектом великой ренессансной утопии, общее преклонение перед Античностью и использование её культурных языков ещё не позволяло индивидуальному я заявить о себе во весь голос. Но уже в 17в. кратковременный ренессансный синтез распался, и вместе с ним расслоился и культурный гумус для творческой личности. 

А в эпоху романтиков, последние уже вполне ясно сформулировали дилемму: личность и толпа. Творческая личность стала самодостаточной и самоответсвенной, хотя до брезгливого безразличия к самому содержанию творчества (неважно, что, важно, кто), ещё очень далеко. 

Век 19 и первая пол. 20 стали золотым веком харизматиков. Просторно им было на опустевшей божнице. По логике нисходящей динамики логоцентрической культуры, «метанаррации» мельчают. Бога сменяет идея общественного блага и всеобщего земного счастья. Далее умирающая метафизическая надежда цепляется за идеи научного прогресса, всевозможных «возрождений», духовного совершенства и т.д. При этом растерянное (несчастное по Гегелю) сознание бросается в самые разные подсистемы культуры, ища там спасительные соломинки вплоть до детского лепета, что «красота спасёт мир».  Спасения ищут то в церкви, откуда тут же выскакивают с возгласом: «здесь мы уже были», то в политике. Кстати, заметил ли читатель, что век политических партий минул?

И вот, агония «большого культурного стиля», бегство от внутренней пустоты и внешней рутины – находит себя во всевозможных «бумах». Философский бум начала 19в. Научный бум его середины. Бум литературный. Религиозный и художественный бумы помельче, в его второй половине. Затем – общекультурный кризис рубежа 19-20вв., футуристическая утопия авангарда и дальше всё идёт своим чередом: бум технологический, бум кино, вялые рецидивы бума литературного. После II Мировой – бум космический, бум музыкальный. Ну, и, пожалуй, всё. Дальше не сцену выходит постмодернизм – ехидный и злорадный могильщик логоцентризма и заодно, самого себя. 

Бумы послевоенного мира, кроме последней волны научно-технической утопии, окрашенной успехами в освоении космоса и бума музыкального, по своим масштабам и результатам, действительно значительного, локальны, кратковременны и в общекультурном контексте, несущественны. 

Если весь Модерн – это финишная прямая логоцентрической системы, то послевоенный мир – это финиш финиша. Мельчание, затухание и распад  всех форм и традиций логоцентрической культуры с ускорением нарастает, и не видеть этого нельзя.

Кончился культ великого человека. Нет больше пророков ни в своём отечестве, ни в чужом. Государственных и политических деятелей, в харизматических образах которых массовое сознание тщилось разглядеть искорки мессианства сменили  актёры, музыканты и спортсмены. И хотя СМИ продолжают подавать всё это с пошлой, достойной массового сознания напыщенностью, мельчания не остановить. Сравните популярность кумиров 50-70-х гг. с нынешними. Нет, не кумиры стали хуже. Просто время кумиров ушло. Как ушло, или «в процессе ухода» многое из того, что казалось вечным, естественным, неотъемлемо присущим «нормально организованной» цивилизованной жизни.  Уходит, оставляя анекдотический в своей претенциозности шлейф.

То же и с политикой и политиками. Не сами они стали ничтожными и мелкотравчатыми в сравнении даже с 80-ми годами прошлого века. Просто политика в своём прежнем качестве кончилась. Общественные идеалы умерли, и ничего, кроме интересов им на смену не пришло. Довоенный мир, иногда открыто, иногда боясь себе в этом признаться, всё же ждал от политики в лице её харизматических представителей чего-то вроде чуда. Мгновенного преобразования жизни, «обещанного счастья» или хотя бы зримого к нему приближения. Во второй половине прошлого века больших идеалов не появилось, а те, что были, оказались безнадёжно профанированы, хотя их шлейф какое-то время ещё тянулся. В царстве интересов крупным политикам делать нечего. Они не востребованы жизнью, где обыватель (он же избиратель) боится думать о будущем. А тактические вопросы улаживаются бюрократами-управленцами. Впрочем, у бюрократов Запада остались ещё некоторые принципы, и иногда они даже превалируют над интересами. Для нынешней эпохи это почти героизм. Особенно в условиях отсутствия какой-либо долгосрочной стратегии и фетише экономического роста. Найти синтез принципов и интересов современные политики не могут: бюрократического интеллекта не хватает. Остаётся заниматься привычным профессиональным делом: демагогией и лицемерием, а дилемма стратегического будущего страны и борьба за голоса избирателей остаётся неразрешимой проблемой. И решена она в условиях представительной демократии и современных политических норм быть не может. Поэтому, политика, в её прежнем понимании умирает буквально на наших глазах.

Когда я говорю о смерти тех или иных форм культуры, я вовсе не имею в виду их полного исчезновения. Просто они умирают, как развивающиеся явления и «окукливаются» в небольших полумагринальных или оранжерейных нишах. 

В оранжерейных, искусственно поддерживаемых нишах пребывает уже большинство традиционных для логоцентрической культуры искусств: классический балет, опера и вообще, всё классическое, включая классический театр и классические формы пластических искусств. Обывательский салон – это впрочем, ниша особая, обеспечивающая массовое сознание суррогатом мифа. В этом же ряду и высокий рок (имеется в виду музыка), опошлённый до попсы. 

В оранжерейные загородки загоняется и вся книжная культура – святая святых логоцентризма. Слово больше не творит реальность, и поделать с этим нечего: хоть и быстро течёт время, но смерти видеоцентризма нам не дождаться. Да, и обрадует ли нас, то, что придёт ему на смену?

В своё время, станок Гуттенберга, спровоцировав обвальный конфликт толкований, не только окончательно обрушил средневековую пансакральность Божественного Логоса, но и заложил бомбу под великую Ренессансную утопию. Ждать взрыва пришлось недолго. Самое большое, через сто лет, мир стал неузнаваемо другим, и вовсе не таким, о каком мечтали вдохновенные реаниматоры Античности.

Постлогоцентрической культуре совершенно безразлично содержание классических жанров и видов искусств, не говоря уже об их направлениях. Всё, что этими логоцентрическими языками можно было сказать, уже сказано. А самоповторениями культура не занимается. Единственная функция, ради которой культура поддерживает и будет (по меньшей мере, какое-то время) поддерживать оранжерейные формы – это символическая репрезентация. Непонятно? Кто сегодня толпится в Лувре, разинув рты, возле пресловутой Джоконды? Знатоки и ценители Ренессанса? Вот вам и ответ. 

Не всё, разумеется, не так схематично  и примитивно. Человек нелегко расстаётся со своим, человеческим, особенно с тем, что вошло в него с инкультурацией. Но как бы то ни было, живое, непосредственное переживание традиционных форм искусства – это уже история, даже если иногда встречается и теперь. Тому, кто получал инкультурацию в основном, от родителей расставание психологически очень тяжело и травматично. А поколению, инкультурированному интернетом – нисколько.

Чтобы всё это не казалось алармистской публицистикой, поясню некоторые моменты чуть подробнее.

Глубинные основания логоцентрического универсума статичны. Здесь картина мира строится на единственно возможных и окончательных онтологических основаниях с не сдвигаемыми во времени и пространстве координатами. Здесь культура нашла способ существования и оперирования смыслами, при котором бесконечно богатые формы психологического движения «упаковываются» во внешне статичные формы. 

Письменное слово может передавать движение множеством разных способов, само оставаясь закрытой и формально неизменной структурой. Любимая проза и стихи в пятьдесят лет воспринимаются иначе, чем в пятнадцать, а соседом могут не  восприниматься вовсе, но слова всё те же.

Изображение картинного типа в логоцентрической культуре подчиняется тому же закону. Искушённый зритель или искусствовед может упиваться тем, как «на холсте передано движение». Но, как себя не убеждай, изображение на холсте статично, и никакого движения нет. 

Статичность логоцентрических форм – часть «большой метафизики», которую логоцентризм принёс в мир. Формы эти даны как бы не здесь, теперь и так, а вообще-и- навсегда. Так логоцентризм загнал в оболочку Слова и его изофункциональных коррелятов пластичную изменчивость древнего мифа, с его полуспонтанным перетеканием всего во всё, пучками полупроявленных смыслов и т.п. Мир логоцентрика – это, по сути, мир застывших оболочек, слепков, посмертных масок вещей, которые, образуют в своей совокупности каталог моделей и образцов, предписывающий вещам, каковыми им надлежит быть. Надеюсь, читателю понятно, что речь не идёт о простых формах физического или какого-либо иного движения, а о способе оперирования смыслами и организации культурного пространства. Феномены логоцентрической культуры могут, разумеется, разворачиваться во времени, но их санкционированный культурой эталон будет дан как бы вообще-и-навсегда. Источник эталонов – не жизнь, а священное Слово с его тройным законом: языка, мышления и самих вещей. Эйдетизм Платона в этом отношении послужил одним из краеугольных камней логоцентрической метафизики. 

Логоцентрическая культура, как и всякая иная, оперирует темпоральностью, но избегает процессуальности. Для неё реальность предстаёт линейными цепями зафиксированных в  жёстких координатах онтологий. Этот-то порядок и взламывает современность с её неомифологической процессуальностью.

Идущая на смену постлогоцентристская культура (придёт время, и для неё найдется более специфичное название), несёт совершенно иные культурно-смысловые коды. Текучая процессуальность мифа возвращается к культуру и, прежде всего, в мышление, об особенностях которого говорилось выше. В этой связи совершенно закономерен нынешний интерес к архаике и древнему мифологическому мышлению. Ведь именно с ним через голову логоцентризма рифмуется современный неомифологический ренессанс. 

А пока, культура в очередной раз демонстрируя полевые свойстванепонятным для МР способом внушая несмышлёным малышам компьютерную интуицию, экранную сенсетивность, и блокируя развития у них рефлексов чтения и письма, логоцентрические подсистемы культуры продолжают деградировать и сворачиваться.

Культура умеет придавать однажды возникшим институтам (не говоря уже об отдельных феноменах) взамен исторически исчерпанных функций новые. В этом вопросе, она экономна и рачительна. Особенно это касается институтов системных, таких, например, как государство. Такие институты возникают не для исполнения каких-то заранее осознанных и предзаданных функций, а как бы низачем, и лишь в ходе своего исторического бытования разворачивает весь спектр своих потенциальных функций. 

Если предположить, что со времён Классической Древности институт государства стал имманентен всем эволюционно последующим формам организации общества, то уместен вопрос: а как будет выглядеть государство в постлогоцентрической культуре? По-видимому, его институциональные черты будут определяться характером снятия/cохранения ключевой оппозиции между индивидуумом и обществом, т.е. будет заниматься тем же, чем  и занималось, среди прочего, всегда, но в совершенно ином контексте. Контекст этот, в политическом аспекте, предположительно, может задаваться, с одной стороны, утверждением новых принципов меритократии и, с другой,  окончательным отбрасыванием реально правящими ТНК всяческих государственных прикрытий и декораций. За пределами же постлогоцентрической культуры, государства может бесконечно комбинировать варианты решении проблем 19 и 20 вв.  

Семья – институт, если так можно выразиться, ещё более системный, чем государство. Его исторические корни глубже и восходят к догосударственной архаике. Это указывает на больший потенциал гибкости и трансформации функций. Функции эти менялись вместе с историческими условиями на протяжении тысячелетий самым разнообразным образом и, казалось бы способны меняться и дальше. Но всё же традиционная патриархальная семья обречена. Здесь я не делаю никакого открытия: социальная независимость делает совместный «союз по борьбе за существование» ненужным. Эмансипация женщин и феминизация мужчин эту ненужность только усиливают, как усиливает её и снижение значения родительской инкультурации для детей. 

Свобода и разнообразие для современного человека перевешивают всё остальное. Традиционная семья их отбирает. А то, что даёт взамен, в области владения и пользования собственностью, близость к детям, любовь (или технический секс, кому как) можно достичь и вне семьи через иные социальные практики. 

Взаимная привязанность полов как интегратор семьи к нашей эпохе полностью исчерпалась. В архаике то, что потом стали называть любовью, означало слияние психических субстратов двух ещё очень слабо эмансипированных индивидуумов в мистическом слиянии с силами запредельного мира. Причём, то, что этими индивидуумами выступали мужчина и женщина, было хоть и важнейшим, но частным случаем. Близкое по психо-сенсорному режиму слияние могло осуществляться и между представителями одного пола и, при вовлечённости в ритуал, охватывать весь архаический коллектив. Половой акт был священнодействием и окружён таким богатым смысловым полем, которое мы, с наших современных позиций просто не в состоянии охватить и оценить.  

Вообще, тема исторической динамики отношений полов во всей её глубине ещё толком не поднята. Переход к государственности установил маскулинный принцип доминирования и, казалось бы, вопрос был закрыт. Но подспудная «война полов» за доминирование в культурном пространстве никогда не утихала. Она лишь отошла в культурный background. Логоцентризм довёл маскулинный принцип доминирования до предела. Монотеизм, логоцентризм, Должное и закреплённая в институтах и нормах большого общества маскулинность – компоненты единого культурно-смыслового комплекса. В кризисные для логоцентрических культур времена, признаки тихой и «незримой» войны полов проступают на «поверхность» культуры. И еретические или пост-языческие народные культы Великой неолитической богини, и рыцарский культ прекрасной дамы,  последующая отмашка в виде женоненавистничества и охоты на ведьм имеют самое прямое отношение к сказанному. 

Исчерпание логоцентрического доминирования левополушарного типа когнитивности поставило на повестку вопрос о «правополушарном реванше» и, соответственно, о новой диспозиции в вечно тлеющей войне полов. Тут следует остерегаться распространённого предрассудка о том, что якобы мужчинам свойственна преимущественно левополушарная когнитивность, тогда как женщинам – правополушарная. Доля истины здесь есть. Но важно учитывать, что женский мозг отличается от мужского, среди прочего тем, что в нём слабее выражена латерализация (разделение, распределение) межполушарных функций. Иными словами мозг мужчины и женщины различается, прежде всего, не склонностью к право- или левополушарному доминированию, а разницей в степени интегрированности функций. У мужчин она ниже, и потому оформление линейно-дискретных левополушарных паттернов – это свойство более мужского мозга, чем женского. Последний в большей степени сохраняет диффузность вербально-логического и наглядно-образного, интуитивно-чувственного. 

И вот эти-то качества сейчас находятся «на подъёме», что внешне выглядит как феминизиция и инфантилизация сознания. Иллюстраций тому в современной культуре не счесть, и не буду на них отвлекаться. 

Путь культурной системы к своему закату всегда в главном одинаков: это профанизация сакрального, т.е. то, что современникам представляется расчеловечиванием человека, утратой им каких-то, будто бы, неотъемлемых оснований, извращением или перерождением человеческой природы и т.п. Ошибка здесь не в том, что всё, кроме расчеловечивания, которого вообще не бывает, действительно имеет место, а в том, что это, согласно природе вещей происходило, и всегда будет происходить в будущем. Эпох без перемен не бывает, просто бывают эпохи, когда перемены медленны и незаметны. Но не стоит обольщаться. Жизнь в устойчивом мире кончилась. И страшны не сами изменения в человеческой природе, а то, что по поводу этой самой природы сохраняется ещё масса всевозможных заблуждений. 

Одно из главных – о противоестественности и антиэкологичности вмешательства техники в сферу человеческого (будто бы кто-то окончательно очертил её границы) и, святая святых, человеческое тело и мозг. Человек – существо противоестественное и антиэкологичное с самого своего «рождения» в палеолите. Логоцентризм (особенно, авраамический) с его монотеизмом, панэтизмом и нормативностью Должного это положение только усугубило. Не случайно, самые радикально-завиральные догмы религий спасения – всепрощение, любовь к ближнему, непричинение вреда живому (непротивление злу) и т.п. всегда культурой блокировались, ибо, во-первых, их исполнение разрушило бы саму культуру и подорвало бы основы физического существования человека, а во-вторых, потому, что культуре эти нормы были нужны не для того, чтобы их исполняли, а для того, чтобы поддерживать в сознании человека устойчивый комплекс вины и уклонения от Должного. Поэтому, не надо слушать экологических экстремистов и отбросив в сторону недокуренную сигарету, вновь пытаться залезть на дерево, ища утешение в опрощении. 

Отбрасывая грёзы о восстановлении экологической девственности, остаётся лишь идти вперёд и лечить «подобное подобным». Техника разрушила привычный якобы естественный мир, она же и должна послужить мостом в будущее.  

Почему западный обыватель приходит в ужас от идеи клонирования человека, но млеет от восторга, когда улицы западных городов заполняют толпы агрессивных варваров из жарких стран, паразитирующих на его труде? Против заселения Европы мусульманами существует масса аргументов. Но их не слушают и не слышат. Против клонирования человека никаких аргументов, кроме надуманного квазирелигиозного вздора не существует. Но от этой идеи продолжают открещиваться (иногда в буквальном смысле). 

Распространение сверх определённой меры однополой любви в тенденции ведёт к вырождению. Это, как говорится, медицинский факт. Тех, у кого рука потянулась к тухлому яйцу (или помидору)  в кармане, хочу просто спросить: осознаёте ли вы, что живёте на свете благодаря тому, что ваши родители не были гомосексуалистами? От потомственного гомосексуалиста я готов принять прямые попадания карманной тухлятины в неограниченном количестве. Как же быстро гонимые превращаются в гонителей! 

Наблюдая поразительную слепоту и беспечность западного общества перед лицом размывания своей этно-культурной идентичности и наступлением «голубого фашизма», невольно задаёшься страшным, по сути своей, вопросом: а не утратил ли Запад или даже белая раса в целом, инстинкта самосохранения? И действительно ли в недалёком будущем – депопуляция и полный и окончательный уход? Ведь, казалось бы, причины депопуляции  и антропологического кризиса в Европе и, к примеру, в России совершенно разные, но движение идёт в одном направлении. Похоже, здесь проявляются некие сверхмощные макроэволюционные силы, действующие поверх «национальных историй» и вообще поверх всего. Если для России причиной кризиса стал чудовищный атнропологический надлом 20в. и послойный процесс распада империи, то на Западе ничего подобного не происходило. Но и здесь перерождение произошло в 20-м в., точнее, во второй его половине. 

Анализ современного положения дел осложняется ещё вот каким обстоятельством. Раньше волны глобальных культурных изменений накатывались неторопливо, основательно укореняясь в головах и подолгу в них пребывая. Сейчас культурная динамика ускорилась, как никогда, и волны друг на друга накладываются. Все тенденции действуют одновременно: на каждую тотчас находится её противоположность. В мире безграничных коммуникаций смешались все уровни культурной реальность и по всем своим параметрам: содержание, сложность, культурная значимость, структурный уровень в системе культуры. И хотя многообразное разнообразие постмодернисткого мира начинает уже всерьёз утомлять, но принцип «всё сразу» продолжает господствовать, порождая в головах немыслимую кашу. 

По ходу замечу, что окончательным могильщиком логоцентрического Должного стал интернет. Сущее, которое в логоцентрической культуре всегда представлялось как нечто подчинённое, атомизованное, вторичное и, в конечном счёте, онтологически неподлинное, через интернет обрело право голоса. Любой  варвар теперь может высказаться на весь мир, зато стало намного труднее лгать и морочить людям голову мифам по старым схемам. Любая дутая величина, попадая в интернет, мигом сдувается. Впрочем, не только дутая – всякая. Интернет отменил прежнее логоцентрическое понимание сакрального. Всё мигом профанизуется, «опускается», опошляется, превращаясь в информационный товар, в одну из частичек бесконечного паззла, в котором в принципе не может быть ничего «священного». 

С выходом мира Сущего «из подвала» сознания, изменился механизм культурной динамики. Ровно настолько, насколько упала цена метафизики и всяких вокруг нею спекуляций, настолько же подскочила цена всего обыденного, преходящего, сиюминутного, здесь-и-теперешнего. Общая картина реальности будто стала более плоской: сознание, живущее по законам больших чисел склонно отсекать «лишние» смысловые измерения. Для него реальность как таковая исчерпывается тем, что можно ощутить налично: прежде всего, увидеть. И увидеть, лучше всего на экране, где будут и статика, и движение, и образ, и иконический  знак, и текст. Тогда мир оказывается представлен в необходимой и достаточной полноте. Бурное развитие средств виртуального моделирования такой реальности заставляет задуматься о том, что быть может, в этом и есть одно из магистральных направлений культурны будущего, когда эмпирическая реальность подчиниться виртуальной или даже в ней растворится.  

Пока интернет – это действительно паутина, сеть, но ещё не пространство. Но развитие его идёт в этом направлении. И это неспроста. Поясню.

Психика животного постоянно погружена в особую полевую среду, которую можно назвать универсальной психо-энергетической связью. В этой среде она (животная психика) ориентируется с помощью навигационной системы инстинктов, которые жёстко отсекают всё дисфункциональные каналы восприятия. В силу ряда эволюционных факторов, о которых сейчас нет возможности говорить, психика гоминидных предков человека стала из этой всеобщей связи выпадать. Из незначительных, но травматичных сбоев в спонтанной погружённости в универсальную психическую связь развилось, то, что в ходе эволюции оформилось в систему сознания с его линейно-дискретными, главным образом, левополушарными когнитивными техниками. Выпадение шаг за шагом из универсальной связи неизменно переживалось как тяжёлая экзистенциальная травма, как мучительная необходимость пребывания в пространстве культуры с его дискретными смыслами, постоянным отчуждением от прямого и культурно не опосредованного переживания реальности. Преодоление этого отчуждения и есть по сути отправной пункт развития культуры, где каждый новый шаг, опосредуя связь человека с миром, создаёт при этом предпосылки для следующего шага отчуждения. Развитие левополушарных когнитивных техник делало проблему прогрессирующего выпадения из универсальной связи всё более острой и травматичной. И хотя в древности связь эта за счёт доминирования правополушарных перцептивных паттернов остается ещё очень сильной, идея возращения в не противоречивое состояние связанности с миром всё более овладевает сознанием и выражается всё более ясно. Однако в культуре никому никогда ничего возродить не удавалось. Любая устремлённость к «возвращению» может, в лучшем случае, породить типологический аналог желаемого на новом витке развития. Это мы и наблюдаем. Не надо быть искушённым антропологом, чтобы понять, что личная страничка в сети есть ни что иное, как своеобразный магический двойник (душа, alter ego) современного стихийного неоархаика (или носителя постлогоцентрической ментальности) в запредельном/виртуальном мире, границы которого столь же проницаемы, сколь проницаемы для архаика границы, отделяющие его от мира духов.

В каком-то смысле, всю человеческую историю можно представить как путь ведущий к усилению разрыва естественной психо-энергетической связи, и пошаговой выработке её искусственного суррогата. Интернет – и есть такой суррогат, делающий на наших глазах первые свои шаги. Проникновение нанотехнологий в человеческий мозг решит проблему окончательно: будет создана новая сверхкультурная среда, новое пространство эволюционного фронта. Фантастика? Скоро поймём. Во всяком случае, это направление больше заслуживает финансовых затрат, нежели подготовка к войне с роботами (разработки Google).

 Вернёмся к послевоенному миру. Именно в послевоенные десятилетия западный мир претерпел столь глубокие трансформации, что можно даже говорить о перерождении. Ни цивилизации, ни человека Нового времени больше не стало. Кровавый ужас и политические итоги двух Мировых войн (особенно, разумеется, Второй) утвердили господство леволиберального дискурса. С конкретными обстоятельствами установления этого господства читатель может познакомиться и без моей помощи. Но о роли этого дискурса в формировании современной западной культурной субсистемы сказать надо. 

Победа левого дискурса в послевоенном мире ознаменовала смену всего культурно-цивилизационного кода Запада. Глубоко трансформировались ключевые понятия либерализма и демократии. Сложился корпус ценностей и правил игры, с помощью которых бюрократия удерживает свои властные позиции. Упрощая и характеризуя эти ценности и правила, скажем прямо: они представляют собой код самоуничтожения Запада, а их отстаивание – предательство Западной цивилизации.

Такие установка как:

– народ всегда прав,

– слабый всегда прав,

– победитель всегда виноват

– западный человек априорно виноват перед своим «меньшим братом»,

– меньшой брат всегда прав, и ему всё априорно прощается,

– высшая, почти официально сакрализованная ценность – комфорт. Чтобы  не покидать зону комфорта, можно, в конечном счёте, пожертвовать всеми теми ценностями, которые сделали Запад Западом,

– двойные стандарты, проще говоря, лицемерие, возведено в норму, и не жалеющие её соблюдать, изгоняются из публичного пространства. 

Это лишь отдельные штрихи, но уже и их вполне достаточно, для того, чтобы обеспечить «закат Европы» (и всего Запада) по полной программе. Приговор можно считать подписанным, когда «добренькое» филантропичекое государство поставило во главу угла не гражданские, а люмпенские ценности.

Общественному сознанию навязан фальшивый код левый – правый, когда условная политологическая маркировка переносится в область мировоззрения. Всякий, по какому-либо вопросу не согласный с левым дискурсом автоматически зачисляется в правые со всем набором соответствующих ярлыков. Сегодня очевидную вещь, что, не будучи левым, совершенно не обязательно быть правым, надо специально доказывать. И слышат плохо. 

Самое тревожное, что закатная фаза культурной системы, как это, к сожалению, очень часто всегда бывает в истории, всегда сопровождается массовым психозом. Будь то психоз исламофашистов, имперских шовинистов от православия или западный психоз толерантности. За всем этим стоит отчаянная растерянность логоцентрического человека перед распадом своей культурной системы. 

Не забуду кадры из новостей, когда после погромов в Лондоне, несчастный белый англичанин в сиротской маечке и джинсиках (всё, что у него осталось), стоит возле развалин своего разгромленного будто бомбёжкой магазинчика и на вопрос корреспондента о том, не чувствует ли он раздражения (!) по отношению к своим чернокожим соседям, деревянным голосом зомби отвечает «нет». Это не просто патология. Это уже диагноз и приговор цивилизации.  

Левый дискурс и его господство в современном мире критиковать уже поздно. И не потому, что в силу внутренних противоречий и ментальных особенностей его носителей, он невосприимчив к критике. С ним просто  пора уже просто бороться. 

Внутренне бессвязный, бестолковый, алогичный комплекс левацких идей представляет собой слепок архаичных эгалитаристских мифов, сформировавшихся в разные эпохи и в разных этно-культурных ареалах. Объединяет их лишь то, что все они антиличностны и антибуржуазны. В концентрированной форме они отражают не просто неприятие до-личностными ментальными типами достижительный ценностей Нового времени (успех, богатство и т.п.), но и отрицают сам принцип самостояния автономной личности, на котором и держится вся Западная цивилизация. Вот почему торжество леволиберального дискурса в послевоенном мире означает перерождение Западной цивилизации, а  его продолжающееся господство несёт угрозу не только ей самой, но магистральному эволюционному принципу усложнения. Левый дискурс – это сегодня одна из главных сил контрэволюции. 

В этом надо отдавать себе отчёт. Без развенчания левого дискурса, разоблачения его демагогии, ликвидации его структур и институтов, вкупе с дебюрократизацией общества, невозможно не поступательное эволюционное движение, но и поддержание уже достигнутого уровня сложности. Это не абстрактные разговоры. Всё происходит непосредственно на наших глазах и при нашем вольном или невольном участии. Мы живём в замечательное, по своему, время, когда идеологические и прочие обёртки отпадают, и обнажается суть, рвущегося к упрощению духовно осиротевшего логоцентрика. В 20-м веке за его мятущуюся душу боролись два демона: нацистский и коммунистический. Нацистский после II Мировой войны сильно сдал, хотя и не умер до конца, а коммунистический, продержавшись ещё несколько десятилетий, трансформировался и перетёр в левый либерализм, отравив ядом архаизации весь Западный мир. Ведь паразитизм, социальная безответственность, зависть и агрессивность ко всему сложному – это не просто пороки человеческого характера. Это токсичные продукты распада логоцентрической культурной системы, исчерпавшей свой собственный потенциал усложнения и, соответственно, эволюционного развития. 

Левак евробюрократ и звероподобный исламофашист имеют меж собой мало общего, но они оба по одну сторону баррикад. Второй атакует её извне, а второй предаёт и разлагает её изнутри, и в этом их глубокое, корневое родство. 

Всё это, ещё раз напомню, происходит лишь в динамично развивающейся части человечества так или иначе входящей в орбиту Запада. Незападные общества имеют пока ещё достаточный резерв для консервации логоцентрического уклада в целом и отдельных его традиций в частности.  Но, те, кто понимает, что эволюцию нельзя переждать, пересидеть в полунищем индустриальном захолустье, волнами вливаются в ряды  бойцов контрэволюции.