Глава 7.

ЗАКАТ ФИЛОСОФИИ.

Философия, что бы там ни говорили, явление Западное. Те, кто склонен толковать её расширительно, говорят и об индийской, и о китайской философии, обнаруживая её начала в доосевую эпоху. Но, если отбросить вольное или невольное лукавство и посмотреть на вопрос непредвзято, но коренные отличия западной (изначально греческой) философии от любого рода восточной мудрости очевидны. Разве что, для названия незападной мудрости нет специального термина, и приходится называть её философией, ступая тем самым в игру под названием «вербальные перевёртыши». Это, когда нестрого принятый за неимением более точного термин, начинает «обратным ходом» навязывать закреплённые за ним значения посторонним феноменам и явлением. Так если людоед Бокасса называл себя императором, то это не значит, что управляемая им страна подходит под понятие империи, как бы это понятие не  трактовать. 

Могут спросить: а если это не философия, то что? Это особый тип мудрости, для которого философы не удосужились придумать специального термина. А критерий: восточная мысль, тк или иначе нацелена на некую практику: социальную или духовную. А настоящая философская мысль – это «мысль в собственном соку», там если и есть практическая цель, то всегда подчинённая, этакий эпифеномен.

Выходя из мифа и преодолевая его архаическую иррациональность, философия (не буду всякий раз повторять, что западная) переживала свою блистательную юность на фоне младенчества науки. То был триумф левополушарных когнитивных техник, вырвавшихся, наконец, из оболочки мифомышления. Трудно представить себя силу эйфории, когда накопившиеся к мифу вопросы вдруг стали разрешимы не из того же самого мифа, а с помощью совершенно нового интеллектуального инструментария: логического рассуждения, каузальной связи, непротиворечивых силлогизмов. Не стану углубляться в историю философии и рассказывать, сколь ослепляюща была эйфория выводимого знания, и как нехотя и постепенно миф сдавал свои позиции, уходя с поверхности в глубокие слои ментальности. 

Философия родилась как авангард вертикального эволюционного прорыва, целью которого была максимально полная реализация логоцентрической системы, сконструированной на основе левополушарных (линейно-дискретных) когнитивных техник и репертуаров. Исторически для роли носителя такого прорыва подходил житель греческого полиса, чья ментальность в силу определённых исторических причин, была наименее зависима от мифо-религиозных специализаций, присущих восточному человеку.

Пирамида вертикального прорыва, была, как всегда у основания широка. Начала философии, т.е. старт вертикального движения, действительно можно обнаружить и в восточных культурах. Но везде, кроме Греции эти начала разделили судьбу всех возникающих в таких случаях, переходных форм. Где-то они «окуклились», замкнувшись в узких субкультурных традициях. Где-то сосредоточились на практическом обустройстве жизни. Где-то занялись обеспечением наиболее продуктивных форм медитации человека с запредельным, сомкнувшись с квазирелигиозными учениями. Проще говоря, каждая из осевых культур выработала релевантный себе тип мудрости нового, постмифологическго типа, с помощью которой и обрела новое послеосевое качество, с которым и вошла в логоцентрическую эпоху.

Философия, в строгом смысле, – явление западное, ибо лишь на Западе Логос переборол миф или, иными словами, левополушарная когнитивность впервые в истории вырвалась на лидирующие позиции. Компромиссы западнохристианского мироощущения с мифом были ещё глубоки и необъятны, но исподволь мышление неуклонно становилось на картезианске рельсы.  

Грубо говоря, философия, как и Логос вообще,  – детище левого полушария с его линейно дискретными цепями, каузальной логикой, вербальными и письменными техниками, ориентированностью на всё более специализарованную знаковую оснастку. Пока образ мира в целом сохранял относительно синкретическое состояние, философское мышление двигалось по восходящей линии. Было что членить,  дробить, классифицировать, иерархизировать. Было полно нрасчленйнно-целостных смысловых космплексов, в которых неугомонный интеллект прорывал, как крыса в сыре, дискурсивные ходы на основе логической выводимости, завершая путь сладострастным синтезом. В Античности синтез венчал процедуру выведения, в Средневековье подсовывался заранее, но даже не это самое главное. Главное – левополушарный интеллект последовательно порывал синкретические связи человеческой экзистенции с универсумом, которые держались на гештальтной правополушарной перцептивности и целокупном единстве с миром. А делалось ли это в свободном полёте духа или под присмотром вездесущего средневекового Должного, уже не столь важно.

В определённом смысле, интеллектуальную эволюцию с логоцентризмом в сердцевине можно рассматривать как кумулятивное движение фронта рефлексии – последовательное расщепление, осмысление и о-значение первоначально целостных, недифференцированных и невербализованных представлений, сформированных, главным образом на основе правополушарной гештальтной перцептивности.

Мышление древнего человека по-детски пробирается между вещами (возвращение этого феминно-инфантильного отношения к миру мы имеем возможность наблюдать в современности), классифицируя их либо эмоционально, либо по связанности с какой-то единичной ситуацией. 

Сейчас в европейском сознании, которое всегда стояло в авангарде процесса расчленения палеосинкрезиса, сложилась уникальная ситуация. Впереди, т.е. перед фронтом рефлексии, не осталось почти ничего, т.е. ничего первозданного и неопосредованного. Во всяком случае, именно так видится положение дел самому рефлектирующему сознанию в его постмодернистской модальности. В результате фронт рефлексии инвертивно обратился назад – к «исторически сложившемуся» складу артефактов, форм, пресловутых «следов», знаковых конструктов и пр. А поскольку культура из данного ей материала делает лишь то, что способна увидеть, освоить, назвать и использовать, – то в результате подобного – вынужденного – обращения назад она обнаруживает на месте былой упорядоченной системы новый хаотизованный конгломерат, новый синкрезис. Теперь, правда, уже не природный и даже не природно-культурный, а всецело культурный: Философская мысль,  отдает она себе в этом отчёт или нет, строит философический образ универсума где связи между элементами – прежде всего текстологические. Универсум для логоцентрической культуры – это один большой текст (гипертекст). Прежде всего Это заслуга философии. Во вторую очередь – догматического богословия. И лишь в третью очередь – науки. 

Исчерпание «синкретического ресурса» перед фронтом рефлексии самым непосредственным образом связано со «смертью Бога» (Ницше) и упомянутым концом метафизики. Метафизика не могла не исчерпаться, а бог не мог не умереть хотя бы в силу неизбывной ловушки всякой культуры – имманентизации трансцендентного. Как любое проявленное квантовое – уже не квантовое, любое проинтерпретированное бессознательное – уже не бессознательное, так и любое поименованное трансцендентное – уже имманентное. Не стану повторять сказанное на эту тему. Замечу лишь то, что исчерпывается не синкрезис как таковой а лишь тот гносеологический и эпистемологический аппарат, с которым культура к нему подступается. 

Культура без трансцендентного начала не бывает. Его формы неизбежно профанируются, но потребность в трансцендентном как таковом – это культурнр-антрополоогическое свойство человека, его психики, его ментальности, его экзистенции. В древности толмачём между имманентыми и трансцендетными сферами служил миф. В логоцентрическую эпоху – иные формы городской письменной культуры, среди которых философия была первой и на некоторых этапах – главной. 

Имманентизируя трансцендентное, философия полагала, что ищет Истину, обретя которую обретёт свободу от тягостных противоречий. Но ни на один из «вечных» вопросов философия за 2,5 тыс. лет так и не ответила., и теперь уже ясно, что и не ответит. Впрочем, этого давно уже никто уже не ждёт. В философии стал социально ценен сам процесс.

Философия – ледокол логоцентризма, взламывающий синкретические оболочки постмифологической культуры. Именно этим она, главным образом, бессознательно и ценилась. Взламыванию это соотносилось с постижением Истины о мире, с построением его объективной картины, с развитием познавательных способностей человека и т.д. и т.п. 

Однако, именно дифференциация образа реальности – единственная задача, с которой философия справлялась достойно. До недавнего времени. Кончилась в культуре «остатки синкртетичности» – исчерпался и фронт работы для философии. Но логоцентрический интеллект способен выводить смысловые величины из самого себя, чем и занимается современная философия. Логоцентризм в значительной мере, посредством философии удвоил образ мира. (Да, и только ли образ?). Рядом с миром естественным, так сказать, натуральным, вырос мир, где источником реальности является Слово (логос). Этот мир живёт и творит сущности по своим собственным законам, и везде, где можно, сращиваясь с миром естественным, стремиться его «исправить», подмять под себя. Но эпоха диктата Слова заканчивается.

Поэтому, размышляя о перспективах философии в 21-м веке, я присоединяюсь к их (перспективам) пессимистической оценке или точнее говоря, к уже широко распространённому мнению, что 21-м веке философии, по крайней мере, в привычном для нас виде не будет. Спорить с теми, кто убеждён, что всё, к чему они привыкли должно существовать вечно – дело столь же неблагодарное, как и приводить рациональные аргументы в ответ на откровенно иррациональные доводы типа «а вдруг появится гений».  На основе всего сказанного, нетрудно заключить, что проблема философии – не в самих философах, которые вдруг почему-то измельчали. Она коренится в общем кризисном исчерпании логоцентрической культуры, частью которой она (философия) является. (Ещё лет 150 назад она была не частью, а её законодалательной сердцевиной). Саму же культуру философия, между тем, продолжает обозревать как бы извне (вернее, делает вид, будто способна это делать), с некой отстранённой позиции всевидящего и всезнающего ока Создателя. Правда, для этого приходится сильно сузить содержание представлений о культурном универсуме, но что-что, а подгонять картинку под дискурс философы не разучились. Однако если не потрафлять их профессиональному самомнению и исходить из очевидного факта, что сам философский дискурс задаётся ничем иным как культурой с её когнитивными, мировоззренческими, языковыми, социальными и прочими особенностями, то становится очевидно, что кризис философии – один из аспектов общего кризиса общих оснований мышления и смой жизни, приходящей к своему историческому снятию. 

В силу неумолимых законов культурной динамики, каждая из подсистем культурного целого, проходит в своём развитии несколько стадий. От синкретической слитности в общесистемным ядром, она шаг за шагом от него эмансипируется, вырабатывая свой специфический язык, а главное, выстраивая из собственного материала автономное целое. Так от мифоритуального синкрезиса отпочковались религии, разные виды искусств и словесности, включая литературу. По тем же законам выделилась в автономную подсистему культуры и философия, от которой впоследствии, в свою очередь, отпочковались «региональные» философии, тесно переплетённые с множащимися предметными науками. Логика развития, однако, такова, что путь автономизации подсистем рано или поздно приводит к их замыканию на себя и окукливанию. Становясь целым для-себя, они инвертируют (меняют местами) свой изначальный субстрат, связывающий его с общекультурным целым и выработанную в ходе имманентного развития системы форму репрезентаций смыслов. В результате чего, форма смысловой репрезентации становится содержанием и наоборот. Так произошло, например, в последней четверти 19в. с изобразительным искусством, когда изображаемый мир стал лишь поводом к разворачиванию собственного содержательного потенциала выразительных средств. С традиционными религиями такого рола инверсия произошла намного раньше, поскольку окончательная эмансипация религиозного сознания совершилась ещё в зрелом Средневековье. 

Нигилизм Ницше возвестил о том, что пришел и черёд философии. Человеческое мышление инертно, и шлейф философии как горделивой царицы наук, ведающей метафизические истины о человеке и мироздании тянулся, по современным меркам, довольно долго. Последние попытки философского системостроительства (Шелер, Плеснер) угасали на фоне развития теории относительности и первых волн «лингвистического переворота», а частные науки устроили философии нечто вроде бунта детей против отца по Фрейду. Из частных наук философию постепенно вытеснили за ненадобностью. Сначала естественные, а затем и гуманитарные науки в фарватере своего саморазвития, научились строить собственную «отраслевую» методологию, а затем, и онтологию, обходясь без философских абстракций всё менее поспевающими за научными открытиями. В этом нет вины философов: как известно, нельзя объять необъятное. Во времена Аристотеля гениальный мозг философа ещё мог охватить всю систему современных ему знаний, хотя без ляпов не обходилось уже и тогда. До некоторой степени, это ещё было возможно ещё во времена Гегеля, когда философская методология могла если не охватить весь универсум знания, то хотя бы, осуществить его понятийный синтез. Но релятивизация методологии и парадигматический плюрализм в 20в. лишили философию и этой возможности. Осталось гордо и обиженно махнуть рукой на неподатливый и не желающий укладываться в красивые и «правильные» философские схемы научно-эмпирический материал, с его проклятой «матчастью» и заняться наведением порядка у себя дома. Западная философия пришла к такой позиции вскоре после Второй Мировой войны, став солидной и сервильной университетской дисциплиной. Да, были титанические попытки Гуссерля и Хайдеггера спасти философию от окончательного окукливания. Да, были успехи неокантианцев в разработке методологии частных наук, была герменевтика Гадамера и другие достижения. Но, чем полезнее для общенаучного знания становились результаты философских изысканий, тем менее значимой становилась в них собственно философская основа. К примеру, вклад Э. Кассирера в разработку теории мифа и мифологического мышления может вполне оцениваться вне жёсткой и обязательной связи с неокантианской традицией. В конце концов, родился иронический парафраз знаменитого Марксова тезиса о Фейербахе: «если раньше философы только познавали мир, то теперь они и этого не делают». Так философия превратилась в свою собственную историю.

В России, в силу известных причин, сакраментальное отношение к философии задержалось несколько дольше. Но, в конечном счёте, инверсия произошла и здесь. В этом отношении примечательна позиция М.К Мамардашвили, который на позднесоветском безрыбье стал чуть ли не культовой фигурой. Несколько огрубляя можно сказать, что обратившись к квантовой механике и ничего в ней не поняв, он пришёл к заключению, что мир неисправимо иррационален, постигать его бесполезно и лучше заняться сферой, где можно таки найти рациональность, логику и порядок, т.е. самой философией. Ибо в ней логоцентрический разум сам себе устанавливает законы. В самом деле, сколько можно тратить силы на строительство метафизических систем, рассыпающихся даже от лёгкого столкновения с фактами? А ведь есть такие фаты, которые вообще ни в какую философию не лезут. Гегель в своё время раздражённо-самоуверенно бросил: тем хуже для фактов. Пожалуй он один из немногих, кто мог себе такое позволить. Но хуже, в конечном счёте, оказалось  для самой философии. 

Главное, чего не смогла пережить философия в конце 20в. – это окончательная смерть метафизики. Без метафизической перспективы нет философии. А, после весёлой постмодернистской чечётки на гробах столпов философской метафизики, почва окончательно ушла из под ног, и сама реальность предстала зыбкой, ненадёжной, эфемерной. Любого рода абстрактные спекуляции резко упали в цене, уступив место «региональным онтологиям». Философия приспособилась и к этому, но свой королевский статус при этом всё же потеряла. Безвозвратно. 

Вообще, существует безошибочный критерий, позволяющий преодолеть узко цеховые аберрации и определить, насколько велико значение той или иной подсистемы культуры. Достаточно непредвзято посмотреть на силу резонанса, который она создаёт в общекультурной среде. Так, веке в 12 ни один существенный жизненный вопрос не мог решаться вне богословского рассуждения, что указывало на тотальность власти дискурса догматического богословия (безраздельный логоцентризма). Ещё лет сто назад художественные выставки в европейских столицах были общекультурным событием: тогда культуре ещё было, что сказать языком живописи и скульптуры. Во времена Шеллинга и Гегеля философский бум доходил до того, что даже способ стрижки овец называли философическим. А что сейчас?

Впрочем, говоря о смерти философии, я, напомню, вовсе не имею в виду её исчезновение. В культуре редко что исчезает насовсем. Формы, отпавшие от фронта эволюции просто отодвигаются на периферию, где консервируясь в полулатентном существовании, пополняют необходимый для дальнейшего развития арсенал избыточного разнообразия. На таком «оранжерейном» положении сейчас оказываются традиционные формы и виды искусств. Философия и отчасти литература, будучи самым прямым воплощением макрокультурной системы логоцентризма уходят последними, но всё же уходят. Уходит и личность эпохи Модерна – человеческий тип, ориентированный на сочетание принципов самореализации и служения. Тип, который только и мог создавать шедевры искусства или философской мысли – продукты общекультурной значимости, облачённые в уникальную личностную форму. Чтобы быть настоящим философом (как, впрочем, и художником или литератором), надо быть в своей сущности человеком хотя бы 19 века. Но даже и после окончания эпохи шедевров, философия и в полулатентном существовании остаётся очень полезной. Опыт профессионального философствования незаменим для воспитания дисциплины ума, преодоления сумбура и хаоса в суждениях: устаревшая модель ментального порядка всё же значительно лучше отсутствия всякого порядка вообще. К тому же, воспоминания о развенчанной метафизике худо-бедно не позволяют совсем скатиться в плоскую, бескрылую идеографию, которой столь уныло грешит современное научно-исследовательское сознание. 

Логоцентризм сыграл с философией дурную шутку, надолго внушив ей главнейшую свою иллюзию о триединстве законов бытия, языка и мышления. Все логоцентрические подстстемы культуры, которые попались на эту удочку, расплачивались долго и мучительно. Но философия – любимое детище логоцентризма – особенно. Многие и сейчас не в силах смириться с тем, что любая логика охваыват адекватным пониманием лишь некоторый сектор бытия, а языки настолько условны, что вообще ни о какой адекватности говорить не приходится. 

Ну что ж, если большой Истины о мире нет, и не будет, но надо довольствоваться малыми, как человек, которому не дано одной большой любви, довольствуется множеством маленьких. Но в локальных подсистемах культурах уже почти везде со своими маленькими истинами разобрались. Ведь давно замечено: как только философское рассуждение спускается с котурн высоки материй и снисходит до «примерчиков», сразу обнаруживается вся её нищета и ложная многозначительность. 

О философии постмодернизма сейчас умышленно не говорю: это своего рода, ритуальное самоубийство европейского логоцентрического интеллекта. Дойдя до вершин рафинированного логоцентризма, философский ум постмодерниста деконструировал самого себя.  И хотя у постмодернистов логоцентризм трактуется узко, как предмет философской критики, но и это уже весьма немало: показательно и симптоматично. Устами постмодернистов не только философский логоцентризм, но и сам стержневой принцип всей логоцентрической культуры подвергается беспощадной, доходящей до ригоризма критике и выбрасывается на свалку. Последнее, однако, сделать непросто, поскольку это означает выбросить на свалку большую часть самого себя. Оттого, критика логоцентризма у посмодернистов приобретает черты невольного лицемерия, старательно выдаваемого за мазохистскую игру. 

Говоря о том, что сделало западного человека творцом философии в самом прямом и высоком её смысле нужно пояснить вот ещё что. Личность, Нового времени, как и её исторические предшественники, переживает партиципацию (экзистенциальную сопричастность) к денотативной компоненте смысла, в то время как структурные связи смысловых конструкций остаются вне рефлексии. Отчего, без конца уныло повторяется «иллюзия избавления от иллюзий» и «миф о смерти мифа», «бог умер, да здравствует бог» и т.п. Опять «невольная» подмена цели средствами, опять насилие во имя убеждения, ложь, во имя истины и т.д. «Подлость» Культуры, эксплуатирующей энергию партиципации для достижения своих пошлых виталистических целей? Только ли? Ведь если личности (другим типам это в принципе не грозит) будет позволено заглянуть за горизонт денотаций и охватить мыслью «чистую» структурность смыслообразования, то платой за это будет едва ли полная утрата способности к прямому и непосредственному переживанию феноменов сущего и сама мотивация к жизни пропадёт окончательно. Готова ли личность, даже самая что ни на есть самодостаточная к такому уровню отчуждения? Способна ли она на такой экзистенциальный отрыв рефлектирующего сознания от всех остальных компонентов человеческого, включая бессознательные программы и сценарии? Отдельные моменты скрытых за денотативными оболочками структурных отношений и процессов приоткрывались гениальным одиночкам – великим пионерам рефлексии. В доличностную эпоху такого рода опыт давался исключительно по каналам изменённого состояния сознания ИСС, существовал в виде мистических и визионерских практик и был почти полностью заблокирован для кодификации. Личность, с её несравнимо более высоким уровнем самостояния, слой за слоем отчуждаясь от денотативности (выработка всеобщих понятий и абстрагирование от единичного и конечного в рамках раннего логоцентрического мышления была одним из таких слоёв) впервые начала придавать своим интуициям дискурсивный вид. На роль «того самого», очищенного от преходящих семантических оболочек, претендовали категории формальной, а затем диалектической логики  и вообще любые категории теоретического знания. И почти всегда  этот процесс  сопровождался ели не явным осознанием, то, по крайней мере, привкусом трагизма. Впрочем, те, кому было дано заглянуть особенно далеко, выражались достаточно прямо. Достаточно вспомнить гегелевское «несчастное сознание». Что уж говорить о Ницше. А литературная интуиция Гёте и великих романистов 20 в.?

Каждый шаг отчуждающей рефлексии чреват попаданием в ловушку – принимать за универсалии «освобожденные от семантики» внеденотативные структурные отношения смыслов, суть метаденотации, соотносимые с тем, что постмодернисты называют метанаррациями. Порыв оторваться от денотаций в стремлении «поймать бога за бороду» для западного сознания отнюдь не случайны. Смыслообразование в рамках медиативной модели (см. гл.4) как таковое требует перманентного применения аналитического подхода, ибо без этого невозможен последующий синтез смысловых элементов в срединной зоне. Поэтому аналитизм, стремление к абстрагированию и, конечно же, неуёмный европейский эссенциализм – рвение во чтоб это ни стало докопаться до самой сути, стали проявляться в сознании западной личности как неодолимый императив. Этому императиву, кстати сказать, европейское сознание обязано и коварным «эффектом Мидаса» – превращением всего, к чему прикоснётся рефлективно-отчуждающее сознание, в мертвый объект, сброшенную кожу вещи. Бегство из царства относительного путём последовательного отчуждения денотаций – это специфически личностный и специфически западный путь бегства из Культуры. В Новое время он оформился и закрепился в соответствующих традициях – прежде всего философской и научно-познавательной. Аналитизм, скептицизм, критицизм стали теми инструментами, с помощью которых европейское сознание принялось делать подкоп под бастионы метафизического. И, конечно же, медиативный способ смыслообразования (гл.4) не мог не поднять на щит принцип новизны и оригинальности: ведь сознанию, партиципирующемуся к новообразуемому в срединной зоне смысловому синтезу всякий раз кажется, что открывается «оно само».

Порыв к абстрагированию от денотаций привел, в конечном итоге, и к той примечательной инверсии языка и предмета, содержания и системы кодов, которая произошла во всех значимых подсистемах западной культуры. См. выше. В невербальных сферах, более удалённых от логоцентрического ядра, эта инверсия произошла раньше. Так в изобразительном искусстве постимпрессионизм знаменует веху, по прохождении которой, как было прозорливо предсказано Гегелем, предмет и средства изображения меняются местами. Действительным содержанием произведения становятся отношения  формы и комбинаторика (ставшая позднее чисто игровой) средств художественного выражения, а тема, сюжет и всё прочее, относящееся к денотациям, постепенно низводится до служебного внешнего момента. В вербальных же сферах, как уже было сказано, логоцентризм сдавал денотативные рубежи под натиском аналитической рефлексии медленнее и с большим сопротивлением. Вот почему, в частности, литература в её традиционном понимании умерла несколько позднее изоискусства. Однако и волхвования авангардистов вокруг «чистых» форм, и мистификация языка в ходе лингвистических переворотов – всё это проявление единого процесса – серии тектонических перекодировок и «смены вех» в рамках сложившихся к тому времени структурных конфигураций. Пока система кодов и выразительных средств языка не инополагалась их денотативному содержанию, и скальпель отчуждающего аналитизма её  не касался, этот неразрушенный синкретизм рождал истинные шедевры.

Таковым было, к примеру, состояние художественного сознания в эпоху Барокко до появления научной теории и истории искусства, критики, науки эстетики и пр. Язык Шекспира и Эль Греко, Сервантеса и Рембрандта – это система кодов, выражающая неизмеримо большее, чем сюжетно-тематическое и даже образное, в широком смысле, содержание. Это выражение глубинных экзистенциальных энергий. Энергий, вызванных к жизни ветрами первичных архетипальных интенций, где магма незавершённых вечно становящихся смыслов готова отлиться в неизмеримое множество единичных форм, но ни на чём не останавливается и ни в чём не застывает. Только здесь и достигается единственно подлинная реинкарнация духовных оснований мифа в условиях цивилизации личности. Когда же сознание почувствовало, что вот-вот покажется «оно самое» и с азартом кладоискателя бросилось «докапываться до сути», рефлектировать,  анализировать и отчуждать денотации, выяснилось (впрочем, гораздо позднее) что отчуждение денотаций пошло, как это ни странно, не на пользу. Вместе с  денотациями из языка ушло  и «то самое». Чем «чище» становились языковые формы и  структуры, тем более жалким и преходящим оказывался результат. И то, что ослеплённое эссенциалистским угаром сознание этого не видит, дела не меняет. В этой связи вспоминаются ранние авангардисты с их напыщенными манифестами и смехотворно самонадеянными обращениями к вечности.

К концу Нового времени отчуждающая рефлексия развилась до такой степени, что, как кажется, стало возможным вырваться, наконец, за фронтир языковых (дискриптивных и эпистемологических) ограничений, налагаемых культурной системой. Постмодернизм шумно отпраздновал смерть метафизики, провозгласив эру плюрализма, кросскультурности и всеохватной относительности. Сознание теперь вроде бы уже и не стремиться к горизонту универсалий, и он перестал коварно удаляться – просто скрылся в тумане относительных величин и денотаций, которые более не раздражают своей отностительностью. Скрылся, но не исчез. «Постпостмодернизм» уже пристально вглядывается в туман относительного

Ещё следует разделять философию и философствование. Разница здесь примерно как между философом-дворником и дворником-философом. Задаваться фундаментальными вопросами может любой тип сознания: от научного и религиозного до фольклорного и обыденного. Но это не философия, это философствование. Чем больше окукливается и замыкается на себя профессиональная философия, тем важнее становится для культуры различия в способах философствования за её институциональными пределами. Это, впрочем, следует обсуждать особо. 

Есть ещё один специфически российский критерий, показывающий общественное значение тех или иных культурных сфер. Это степень внимания к ним со стороны власти. В золотой век литературоцентризма, который в нашем отечестве длился на удивление долго, власть неистово цензурировала всю печатную продукцию и, прежде всего, разумеется, литературу, ибо последняя стояла в авангарде воздействия на умы, и в ней власть видела как главное орудие господства над душами подданных, так и главную для себя угрозу. Почти столь же неистово цензурировалась живопись, музыка и прочие искусства по ранжиру. Надо ли в этой связи, напоминать, как относилась советская власть к философии, которая, опять же в силу хорошо известных обстоятельств была чем-то неизмеримо большим, чем философия? Но теперь, на развалинах логоцентрических дискурсов власть не видит опасности ни в «неправильной» литературе, ни в еретическом философствовании. Их влияние на общественное сознание минимально и возрастать не обещает. Иное дело ТВ и интернет! Вот где рождается неомифологическое сознание  в условиях, когда упал статус не только истины, но даже и простого факта. А философия…пусть себе философствуют!

Впрочем, в мире всеобщего релятивизма, видеоцентризма, квазимифологической и прочей эклктики, клипового сознания и обесценивания концепта будущего, философия всё же будет востребована. Ведь люди логоцентрического склада никуда не исчезнут. Их просто станет меньше, они будут менее заметны и оттеснены на периферию культуры. Но, при этом, никто, кроме них, не будет способен к стратегическому планированию, глубокой и многоходовой генерализации мысли и соответствующему ей упорядоченному речевому строю. Только на логоцентриков ещё долго можно будет возлагать задачи обеспечения некоторых важнейших социальных функций: планирования, контроля, макроорганизации, стратегических разработок и т.п. Но нет сомнений в том, что всё это уже в достаточно скором времени будут делать квантовые компьютеры. Но пока что, философские науки – неотъемлемая часть воспитания интеллекта. Логики, риторики, диалектики – остро не хватает современной системе образования. Будь это не так – не было бы с современном мире такого пугающе растущего числа нон-картизианцев. 

Культура философского мышления, дисциплина философской мысли – барьер на пути тотальной ремифологизации и упрощения массовой ментальности. Упрощение это идёт полным ходом, и такова генеральная тенденция современности. Никакое философское образование её не пересилит. Но быть может духовный подвиг новых Боэциев нашего времени послужит сохранению резерваций высокой логоцентрической культуры, которая ещё неизвестно, уйдёт ли навсегда.