ГЛАВА 3

КУЛЬТУРНО-АНТОРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ТИПЫ И ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ.

Одна из важнейших идей, которую мне хотелось бы прежде всего донести до читателя – идея стратификации культурно-антропологических типов человека, поскольку именно она объясняет очень многое в эволюционной динамике истории. Непонятен без неё и феномен Запада. 

Важность этой темы вынуждает, отчасти впадая в повторения, вкратце изложить общую концепцию такой стратификации, дабы в дальнейшем изложении не отвлекаться на пояснения. 

Культурно-антропологические типы.

Ключевым для концепции стратификации названных типов, служит термин ментальная конституция. Под ней понимается специфический набор когнитивных схем и техник смыслообразования, исторически наследуемых этно-культурными сообществами, а единицей-носителем этого наследования выступает отдельный индивидуум. Вынуждено сворачивая изложение этой обширной темы до предельно сжатой тезисной формы и с сожалением опуская всю систему обоснований, заявляю, что:

– как уже говорилось, в истории  реализовались две глобальные социокультурные системы: мифоритуальная и логоцентрическая. Системный кризис современности связывает уходящую логоцентрическую системы с новой, ещё не получившей названия. Каждая из этих систем создаёт свой особый режим смыслообразования и, соответственно, свой тип человеческого субъекта. Иными словами,

– каждой из двух реализовавшихся систем соответствует свой тип ментальной конституции человека как субъекта исторического действия,

– соответственно, в истории представлены три базовых культурно-антропологических типа: индивид, логоцентрик и личность. Три, а не два – потому, что личность представляет собой не макросистемный, а переходный тип. И, «заточенная» под личность ЛКС Запада развивается в системной оболочке логоцетнризма, из которого она вырастает в ходе нынешнего кризиса. Но об этом далее. 

Современная ситуация перехода порождает и четвёртый тип: постлогоцентрик или носитель Новой естественности. 

Опять же, в чём-то повторяясь, поясню. Мифоритуальная система, уходя своими корнями в эпоху антропогенеза, и к верхнему палеолиту формирует в основных своих характеристиках базовый тип исторического субъекта – родового индивида

Среди свойств его ментальной конституции можно выделить:

– доминирование правополушарных когнитивных техник при неуклонном усилении левополушарных. Отсюда целостность, «гештальтность» мировосприятия, 

– выраженная монолитность, холономность ментальной сферы, в структуре которой преобладает синкретический тип сложности, а именно, сложность специализаций преобладает над сложностью системной, поэтому ментальность индивида с её относительно небольшим набором минимально конфликтующих между собой программ можно назвать однослойной,

– отсутствие внутренних механизмов когнитивной упорядоченности и оттого высокая зависимость от её внешних источников,

– минимальный уровень рефлективности и доминирование бессознательного начала,  

– осмысление реальности как континуума «родственных» связей разной силы и содержания; из этого континуума для индивида выделяется род как организующее ядро его экзистенциальных устремлений к причастности миру, 

– миф как универсальная смысловая форма,

– сверхзависимость от социального коллектива и слабая из него выделенность,

– содержание мышления индивида составляют главным образом отношения внутри его локального микросоциального (в основном семейно-родового) мира, так что ценности и программы мира жизненного превосходят таковые мира системного, более того, последний осмысляется как проекция мира жизненного, 

– минимальная степень свободы и жёсткая социализация в навязываемых культурой функциях,

– мышление индивида инертно, и если меняет своё мифологическое представление о мире, то с огромным трудом и неохотой, таким изменениям индивид предпочитает разные формы виды эскапизма и нередко смерть.

Итак, системообразующим контуром мышления индивида, его, говоря компьютерным языком, операционной системой, является миф. Поэтом мышление его в основе своей пралогично (по Л. Леви-Брюлю), пластично, эмоционально и почти нечувствительно к логическим противоречиям. Это объясняется тем, что операционные единицы мышления индивида представляют собой локальные мини-целостности, своего рода кластеры, соположенные между собой мифологической ассоциативностью. Индивид – существо коллективное со слабо выраженной самостью и максимально зависящее от социальной группы, к которой он экзистенциально сопричастен в силу культурной традиции, хотя, возможно, сопричастность эта имеет и более глубокие биологические основания. Ментальность индивида представляет собой относительно монолитный блок несложных когнитивных и поведенческих программ. Имеется в виду несложность системная, тогда как когнитивность, нацеленная на адаптацию/специализацию может усложняться почти бесконечно. Такой тип ментальности минимально конфликтен внутри себя  и потому, человек мифоритуальной культурной системы, особенно в эпохи первобытности и архаики максимально управляем культурой.  

По ходу истории, ментальность индивида, присоединяя к своему системообразующему ядру блоки стадиально последующих ментальных типов, лишилась изначальной целостности, став более эклектичной и менее интегрированной. Такова плата за адаптацию. Наследник архаического индивида – это современный носитель обыденного (массового, постфольклорного) сознания. Среди разнообразных свойств ментальности индивида важно выделить его органическую неспособность к логической «левополушарной» рационализации картины мира; в своей основе она всегда остаётся мифологичной, «правополушарной». Оттого его ментальность почти в той же степени подвержена культурным манпуляциям и внушениям, как и ментальность его далёкого исторического предшественника. Правда информационный плюрализм вызывает в сознании современного постиндивида столкновение мифов, но реакцией на это выступает, как правило, не акты свободы, как у личности, а когнитивный диссонанс. 

Второй культурно-антропологический тип – логоцентрик. Он возникает в осевую эпоху как ответ на системный кризис мифоритуальной системы (см. гл2). Само название – логоцентрик – указывает на то, что корневым качеством новой макрокультурной парадигмы является логоцентризм в его разнообразных региональных модификациях.  

Напомню, что в отличие от индивида и всех его более поздних исторических форм, логоцентрик мыслит более глобально, масштабно; уже не локальными мир-ячейками, а рационально организованными целостностями. Экзистенциальный ориентир логоцентрика – духовный Абсолют, который для средиземноморского культурного ареала соотносим с семантическим рядом: Логос – Творец – Должное. Смысл жизни логоцентрика – служение ценностям или инстанциям, в конечном счёте, восходящим к духовному Абсолюту. На пути к цели – единения с Абсолютом – мышление логоцентрика отсекает спонтанные ассоциативные связи мифологического характера и выстраивает строгие иерархические цепи смысловых отношений. Но в ментальности логоцентрика монизм духовного Абсолюта никогда не преодолевает до конца свои дуалистические основания. Оттого сознании его (логоцентрика) всегда наряжено, тревожно и устремлено к борьбе с Иным, чужим, неправильным. Такое агрессивно-манихейское (в широком, разумеется, понимании) – неизбывная черта этого культурно-антропологического типа. Речь идёт не только о доходящей до паранойи, стремление бороться с Мировым Злом, но и весь строй мышления, золотым веком которого явилось Средневековье. Современный логоцентрик и продолжает жить в вечно длящемся Средневековье, взыскуя Истины, и божественного порядка. 

Напомню, также и то, что ментальность логоцентрика двуслойна. К первичному базису присущего индивиду мифологического, чувственно-конкретного и по-преимуществу правополушарного мышления добавляется новый – преимущественно левополушарный по своей нейрофизиологической природе уровень. Он обеспечивает устремленность к «удалённым» чисто ноуменальным объектам партиципации (экзистенциального природнения) и «заведует» линейно-дискретными когнитивными техниками. Примечательно, что зазоры между этими уровнями столь очевидно проявляются в мышлении и поведении, что даже не требуют для своего обнаружения специального анализа. В этих-то зазорах, где программы служения и их презумпцией долга и совести приходят в противоречие с естественными привязанностями и ценностями, транслируемыми из глубин древней исторической памяти, и возникают для логоцентрика «зоны свободы». Кроме того, логоцентрик до некоторой степени свободен в выборе формы и конкретного адресата служения, хотя такой выбор осуществляется, как правило, неосознанно т.е. опять же в оболочке навязываемых культурой специализаций. 

Третий культурно-антропологический тип – личность – как уже говорилось, не системный, а переходный. Первые личности возникли ещё в осевую эпоху – в середине I тыс. до н.э. Но тогда феномен личности был точечным и подчиненным непреодолимой тенденции восходящего логоцентризма. Личность не только осознаёт логические противоречия: но и переживает их как внутренние и разрешимые посредством продуктивного творческого смыслообразования. На протяжении Средневековья, личность существовала полулатентно, подчиняясь в целом, логоцентрическим культурным доминантам, т.е. вольно или невольно принимая присущую логоцентризму парадигму служения. Но если исламская культура, господствовавшая в Средиземноморье на протяжении нескольких веков – самая логоцентирческая из возможных и потому – это своего рода «отличница» соответствующего этапа исторической эволюции, то западные европейцы, в силу ряда обстоятельств оказались «неправильными» логоцентриками. В ходе Ренессанса, Реформации и Просвещения, Западная Европа стала ареалом цивилизации личности, как перехода к следующему системному типу, который активно формируется в настоящее время. Личность – наиболее самоактивный и самодостаточный культурно-антропологический тип, и не случайно, что именно он и пришёл к полноценному осмыслению проблемы свободы. Его появление, как, впрочем, и появление логоцентрика, подчинено общеэволюционной логике, направленной на формирование всё более сложных автономных и внутренне свободных форм. Сложность в данном случае обеспечивается трёхслойной ментальной конфигурацией, а автономность – способностью самостоятельно генерировать относительно независимые от внешней социокультурной среды необходимые для развития продуктивные противоречия. Иными словами, человеческий тип, ментальность которого способна к перманентному генерированию и разрешению внутренних противоречий отвоёвывает тем самым у культуры некий в принципе неотчуждаемый уровень внутренней свободы.  

Не минуты не сомневаясь, что означенная модель культурно-антропологических типов будет истолкована вульгарно, в духе прямых социально-бытовых проекций, попытаюсь, всё же  сделать самые необходимые оговорки. Каждая из трёх описанных форм присутствует в ментальности субъекта не в «чистом виде», а лишь в качестве доминанты. При этом в ментальности современного человека, наряду с доминантой как правило присутствуют субдоминанты двух других типов. Они могут находиться друг с другом в самых разнообразных «силовых» отношениях, вплоть до близких к паритетным. Например, близкое к равновесию соотношение логоцентрического и личностного типов ментальности часто присуще крупным политикам Важно, однако, отметить, что развитие субдоминант в течение жизни в принципе не может изменить определяющее положение доминанты, которое является врождённым. Более того, границы между культурно-антопологическими типами подобны видовым границам в биологии: никаких устойчиво воспроизводящихся паллитавных форм они при смешении не рождают. Из этого следует, по крайней мере, несколько важных выводов:

– названные типы живут в разных исторических темпомирах и исповедуют несовместимо разные системы ценностей,

– никакой «консенсус» между этими типами невозможен в принципе. Более того, противоречия, и в том числе, конфликты между этими типами являются первейшим фактором исторической динамики,

– в каждом обществе присутствуют все три типа: большинство составляют постиндивиды. Далее – логоцентрики, и не более 5-7 % личностей. При этом сами общества, в соответствии со своим историческим опытом могут быть ориентированы на тот или иной тип. Личностно ориентированные общества – это, прежде всего общества Запада и, в меньшей мере, его периферии, 

– в обществах, ориентированных не на личностную доминанту, рецепция гуманистических в западном понимании ценностей невозможна. То есть ни свобода, ни самоценность отдельного человека с его правами, внутренним миром и т.д. и т.п. в таких обществах, никогда не будет основополагающей ценностью,

– любые формы социальной гармонии между названными типами всегда компромиссны, относительны и неустойчивы.

Таким образом, рабство, как физическое, так и духовное, держится не на насилии как таковом, а на глубинной органической сверхзависимости определенных ментальных типов от субъекта манипуляции/репрессии, представленного той или иной социокультурной инстанцией. А потому, рабы могут терпеть всё, кроме свободы. И когда рабу, которого западная личность ошибочно принимает за «своего», навязывается свобода и, необходимость постоянной личной ответственности, он «лезет на стену» или надевает пояс шахида.

Не менее важный вывод состоит в том, что современность требует, чтобы принцип культурно-антропологических типов был признан фундаментальной основой различения социальных статусов в обход любых расовых, этнических, религиозных и прочих идентичностей. Для этого следует, наконец, признать «крамольную» очевидность: ЛЮДИ РАЗНЫЕ! И не в силу каких-то привходящих обстоятельств, а изначально, в силу своих врождённых предрасположенностей к тому или иному культурно антропологическому типу. Фраза из Декларации Независимости США о том, что «все люди рождаются равными» – искреннее заблуждение эпохи Просвещения, превратившееся сегодня в демагогически используемый миф.  Так называемый «народ» (или большинство) не просто не всегда прав, но никогда не прав, если только это не правота мифа по отношению к рациональному опыту. И если у современно сциентистского интеллекта хватает духу отречься от эволюционистских предрассудков XIXв. (см. Введение) то нужно сделать и следующий шаг и признать, что большинство не просвещаемо, а замена просвещения на безграничное потакание его даже не мифологическим, а фольклорно-сказочным представлениям о мире – ведёт к деградации гибели цивилизации. Понимаю, что за неимением более адекватных ярлыков и тем более контраргументов, меня заклеймят как расиста, фашиста и т.п. Да, многим, особенно левакам всех мастей, эти мои идеи не понравятся. А кого-то просто приведут в бешенство. Эта политкорректная публика, похоже, окончательно потеряла вменяемость и, не имея возможность заткнуть рот тому, кто говорит неприятные вещи, затыкает уши себе.  Начнут ли эти господа слушать и слышать, когда будет уж поздно?

Проблема свободы. Концепция культурно-антропологических типов позволяет по-иному взглянуть на проблему свободы, которая обычно рассматривается применительно к абстрактному «философскому» человеку. Впрочем от общего определения, не философского, но культурологического всё же не уйти. Свобода для индивидуума – это пространство альтернатив его самореализации в культуре. Нетрудно заметить, что любой акт осознанного или неосознанного выбора – есть отказ от некоторой суммы возможных альтернатив. Если я провожу на листе бумаги прямую линию, то тем самым,  отвергаю альтернативы в виде круга, овала и т.д. Так всякий акт деятельности сворачивает поле свободных альтернатив, но зато переводит какой-то одни из возможных вариантов действия из потенциального плана в актуальный. Дальнейший выбор альтернатив обретается уже в новых границах, предопределённых состоявшимся выбором и так далее. Так запускается прогрессия контекстуального детерминизма свободы;  богатство и множественность потенциального жертвуется в пользу конкретности актуального. 

Любая ЛКС (напомню, локальная культурная система) – арена борьбы субъектов.  Сама культура как целое уже есть субъект, преследующий свои собственные цели и решающая всякий раз особенный набор тактических задач. При этом культура в отличие от образа монотеистического божества, противоречива внутри себя, т.е. являет не один, а множество субъектов, подчас жестоко меж собой борющихся. Орудием этой борьбы выступает никто иной, как человек со своей собственной субъектностью. Проявляется она в двух модусах: субъектность человека как центра своего жизненного мира, и субъектность его как агента культурных связей мира системного – мира социальных институтов и общественных норм и конвенций (см. Введение). Последний обычно и служит источником культурной манипуляции и репрессии. Примечательно, что репрессивно-манипулятивный характер воздействия на человека социальных норм и институтов отмечался многими авторами от Дюркгейма и даже Гоббса до Фрейда, но субъектности культуры вообще никто, кажется, внятно не говорил. 

Итак, внешние факторы, детерминирующие свободу самореализации человека в культуре определяются прежде всего двумя обстоятельствами: особенностями самой ЛКС и конкретными задачами, которые те или иные её субъекты-подсистемы стремятся решить через конкретного человека или, иными словами, какие специализации и насколько жёстко ему навязываются. 

Абстрактно-безграничная потенциальная свобода начинает ограничиваться уже в самых первых актах инкультурации. Символический импринт основ родного языка и базовые навыки культурного поведения – это нулевой цикл ограничения абстрактной свободы детского сознания. Едва ли не первым делом инкультурация подавляет детскую способность воспринимать образы «параллельной реальности», т.е. то, что не подлежит осмыслению в данной ЛКС. Лет до 4-5 дети ещё сохраняют способность по каналам «гештальтной» правополушарной перцептивности подглядывать образы запредельного, игнорируя навязываемые культурой связки перцептов и их значений. Те, кто в силу своей одарённости или упущения агентов инкультурации, сохраняют этот «детский» уровень свободы смолообразования хотя бы в каком-то секторе своей ментальности, оказываются носителями качественно более высокого, чем рядовые члены общества уровня внутренней свободы. Не стану в этой связи дополнительно пояснять, что внутренняя свобода определяется ментальными свойствами субъекта, тогда как свобода внешняя – социальными обстоятельствами. Если адекватная социализация не позволяет отклонять ограничивающие свободное смыслообразование культурные конвенции, то можно хотя бы осознать их относительность и необязательность. Способность «развинчивать» ригидные связки знаков и денотатов и комбинировать их элементы – первое условие свободного смыслотворчества. И здесь, возможности трёхслойной ментальности личности качественно превосходят возможности других культурно-антропологических типов: индивида и логоцентрика. В свою очередь, логоцентрик превосходит индивида. А последний, не в обиду будет сказано, в некоторых случаях лишь ненамного превосходит животных.

После того, как культура через своих агентов – окружающих ребёнка взрослых, на психической стадии вербального реализма вбивает ему в голову «единственно правильное» понимание реальности, завершается стадия установления  самых общих не сдвигаемых границ индивидуальной свободы. После этого культура принимается «затачивать» индивидуальное сознание под нужные ему функции посредством социализации. Цель культуры проста – сделать индивидуума инструментом каких-то своих «специализированных органов» – подсистем. К примеру, полицейский интересует культуру именно в качестве полицейского, потому, что эта функция востребована её (культуры) определёнными подсистемами. А всё, что есть в полицейском кроме его главной социальной функции для культуры интересно лишь в связи с этой самой функцией, как её условия или просто неизбежная «нагрузка». Можно сказать, что специализирующие устремления подсистем ЛКС направлены на формирование человека-функции с максимально ограниченной (в идеале – отсутствующей) свободой самореализации. Поэтому, борьба за социальную свободу – это прежде всего, бунт против навязываемых культурой специализаций: с тех пор как «благородный муж» осознал, что он «не подобен вещи» (Конфуций), сохранение альтернатив самореализации стало пониматься как ценность.  Но лишь на Западе, в цивилизации, «заточенной» под личность, эта ценность стала одной из стержневых и системообразующих.

Но и на Западе, культура стремиться заблокировать у индивидуумов развитие системного и абстрактного мышления сверх необходимого для социализации минимума. При этом контраст между навыками профессиональной специализации общей картиной мира как основой интеллектуальной свободы, может быть просто ошеломляющим. Так, манихей-конспиролог с примитивно-сказочной картиной мира, может быть высоко и сложно специализирован в своей профессиональной области, например, технической. На Западе такой контраст ретушируется ориентированным на личностные ценности воспитанием, хотя и при этом достаточно заметен.  

К счастью, для ценителей свободы, в культуре, в отличие от природы и тем более, абиотических систем, действуют не абсолютные, а статистические законы.  Это значит, что пресс культурной специализации давит жёстко, но не фатально, и чем выше системная сложность общества, тем шире диапазон диссистемных отклонений. Интрига в том, что предоставляя человеку возможность заниматься смыслообразованием, что, собственно,  обуславливает самою возможность существования культуры, последняя не имеет возможности полностью контролировать его (смыслообразования) результаты. Это позволяет личности, достигшей высокой степени внутренней свободы, занимать позицию антагониста по отношению к некторорым подсистемам культуры или даже к самим её системным основаниям. Но такое возможно, повторю, лишь в сложных ЛКС, где ментальность индивидуумов многослойна и обладает внутренними противоречиями. Не удивительно, что в относительно простых обществах с высокой степенью ментального синкретизма, не возникает и проблемы свободы, а зависимость от культурных установлений и норм почти не рефлексируется. 

Вообще, культурологический (в отличие от философского) концепт свободы можно построить следующим образом. Каждый из исторически формирующихся ментальных слоёв представляет собой набор специфических программ мышления и поведения, скреплённых общей системной оболочкой. Действуя наподобие операционной системы в компьютере, они (программы), тем не менее, имеют свойство меж собой полемизировать и конфликтовать. И там, где программы, конфликтуя, нейтрализуют друг друга, сознание оказывается на ничейной территории, когда ни одна из культурных программ им не управляет жёстко и безальтернативно. В этом случае, когда выбор зависит от человеческой субъективности, и можно говорить о ситуации свободы. 

Опять же очевидно, что плотность конфликтов прямо пропорциональна сложности организации ментальной сферы. В однослойной, синкретически слитной ментальности «естественного человека» –  индивида – программы почти не конфликтуют. Нет и проблемы свободы, поскольку нет и самой свободы: все стороны жизни полностью регламентированы культурой: её нормами, запретами, условностями, моделями и образцами. Показательно, что у самых архаичных из современных первобытных народов нет даже такого феномена как табу: у них просто не возникает психологических мотивов нарушать мифоритуальные традиции. По мере усложнения сферы ментальности и, соответственно структур ЛКС, зазоры между наборами программ становятся шире и многочисленнее; сознание то и дело вынуждено лавировать между конфликтующими культурными инстанциями, каждая из которых стремиться манипулировать им (сознанием) в своих интересах. Кстати, стремление выйти из этой травматичной ситуации подпитывает разнообразные монистические доктрины, возникшие при переходе к логоцентирзму. 

Таким образом, свобода вскармливается внутренним экзистенциальным отчуждением и питается внешними культурными противоречиями. Быть может, если культурология когда-нибудь станет точной наукой, она научится математически соизмерять потенциалы свободного смыслообразования, которым располагает индивидуум в каком-либо культурном контексте с уровнями этого смыслообразования репрессивного ограничения. Но это будет лишь одна сторона проблемы, охватывающая внешние факторы, детерминирующие свободу. Есть ещё и факторы внутренние, связанные с различением ментальных типов человека. Без учёта этих различий, рассуждения о свободе всегда будут привязываться к упомянутому абстрактному «философскому» человеку с его абстрактной свободой, либо впадать в унылую модернизацию, перенося ценности и рефлексии о свободе современного западного человека на иные эпохи и культурные традиции. 

Для индивида не существует ни свободы, ни соответствующей проблемы. Он просто обывает бытие. Проблему начинаются, когда свободу ему навязывают.

Для логоцентрика поле свободы определяется тем, насколько он способен осознавать и переживать противоречия культуры. Здесь свобода детерминируется идеями долга и служения. 

Личность, переживающие противоречия культуры как свои внутренние, наиболее внутренне свободна и постоянный выбор для неё – естественное состояние.

Для носителя Новой естественности – человека экранной культуры, с его сверхгибким сознанием и дрейфующей идентичностью, проблема свободы как бы «уходит внутрь». 

О последних двух типах ещё предстоит отдельный разговор.

Социальное и индивидуальное.

Решительно отрицая мифологию культурно-антропологического равенства, концепция ментальных типов по новому подходит к проблеме человеческой идентичности и стратификации. 

Какие только фронтиры не проводила культура между идентичностями разных групп: племенные, этнические, расовые, языковые, религиозные, социально-статусные, классовые, имущественные и др. При этом, всякая стратификация несла в себе способ разрешения противоречий между общесоциальным и индивидуальным. Окончательное разрешение этого противоречия невозможно в принципе. Это не случайно. Невозможность окончательной гармонизации социального и индивидуального коренится в их сущностной несоизмеримости, не позволяющей  привести их «к общему знаменателю». Ценности мира жизненного никоим образом не конвертируются в ценности общесоциальные, институциональные, и наоборот. Иначе говоря, в конкретных конфликтных ситуациях, решение, которое бы в равной степени устраивало бы как индивидуума, так и общество, невозможно. Возможен лишь формальный компромисс, вроде того, который обретается в юридических инстанциях, например, судах. Напомню, что общественная мораль, закон и право – это формы, посредством которых глобальная эволюция решает задачи горизонтального вектора развития: адаптации форм и взаимной подгонки занимаемых ими ниш внутри системы.

В общем случае, фиксация названного компромисса обретается в социальной стратификации. Создавая обобщённый образ представителя той или иной страты, культура вменяла его всем её представителям, в результате чего, индивидуальное подчинялось общесоциальному. В до-личностную эпоху решение этого противоречия путём растворения индивидуальности в социокульутрном типе, её подчинение предписанным правилам страты, было не просто нормальным, но единственно возможным и потому, конфликт социального и индивидуального неизменно решался в пользу социального. А «издержки» такого способа подпитывали разного рода эгалитаристские мифы о счастливом «золотом веке», когда люди не знали тягот неравенства. И по сей день трудно объяснить мифологически мыслящему и страдающему от социальной несправедливости человеку, что неравенство создаёт необходимую «разность потенциалов», благодаря которой только и возможная какая-то историческая динамика, да и сама жизнь вообще. Поэтому, проблема не в самом неравенстве как таковом, а в том, что принципы и способы проведения стратификационных фронтиров слишком далеки были от возрастающих возможностей и потребностей отдельного индивидуума. Иными словами, чем больше сознание и возможности индивидуума выходили за пределы среднего представителя страты, тем острее переживается его конфликт с социумом. Рост индивидуальных специализаций по мере развития культур делал формы таких конфликтов всё более разнообразными. В силу культурной инерции и однослойности ментальной сферы человека Древнего мира, в эту эпоху названный конфликт не достигал явно выраженных и адекватно осознанных форм. Культура постоянно прятала и продолжает по сей день прятать суть противоречия под самыми разнообразными смысловыми оболочками, которые последовательно отпадают по ходу истории. Отпадая, эти оболочки, однако, не исчезают полностью и, в совокупности своей создают такой плотный фон помех, что в современном обществе, декларируемый принцип равенства прав и возможностей во многом так и остаётся декларацией. Это не левацкий вздор и грёзы об обществе без неравенства и иерархий, но идея равенства прав в свете концепции культурно-антропологических типов – очень плохая идея. Потому, видимо она и отторгается, или, мягко говоря, корректируется самой жизнью. Индивид и личность не должны иметь одинаковых прав.

Логоцентризм, казалось бы, предложил радикальное решение: неравенство социальное с присущим ему насилием над отдельным человеком и принесением его индивидуальности в жертву навязываемым культурой специализациям, религии спасения компенсировали всеобщим равенством в измерении духовном, религиозно-мистическом. Но и здесь, разнообразие индивидуальных возможностей оставалось по большей части невостребованным. Потенциального гения могли заставить дробить камни, отправить на войну или вовсе лишить жизни за его асоциальность. Индивидуальность, как нечто особенное, могла реализоваться только в русле поощряемых культурой специализаций, да и то лишь при благоприятном стечении обстоятельств. Вот отчего, к примеру, в сознании античного человека такую роль играл образ рока, фатума, а позднее, в Средневековье – колесо Фортуны и Его Величество Случай. 

Положение изменилось, когда на сцену истории вышла самодостаточная и самоактивная личность. Рождение личности произошло опять же в эпоху Дуалистической революции, когда наряду с логоцентриком, как бы на вырост, появился ещё более сложный культурно-антропологический тип не с двух, а с трёхслойной ментальной структурой. Именно усложнение ментальных структур сделало возможным эмансипацию отдельного субъекта от коллектива и традиции. Трёхслойная структура ментальности продуцирует внутренние противоречия между наборами программ, из которых и рождается феномен внутренней свободы. 

Личность – не человек-функция, загнанный культурой в узкий коридор специализаций. По широте альтернатив свободной самореализации в культуре личность до недавнего времени оставалась высшей формой  исторической эволюции. А ЛКС Запада – высшей формой соответствующей социокультурной общности. 

Итак, отправной точкой, определяющей подход к рассмотрению феномена Запада, выступает идея того, что он представляет собой единственную в истории культурную систему, где социальное, в конце концов, оказалось подчинено индивидуальному. И это составляет коренное его  отличие от всех иных обществ в истории. Сама по себе эта идея открытием не является. Но вытекающие из неё выводы явно недооценены и потому, к Западу то и дело применяют  социоцентрические мерки. Но проблема не в этом, а в том, что послевоенный Запад впал в другую крайность. В некоторых важных подсистемах культуры общесоциальное оказалось подчинено индивидуальному и даже как бы принесено ему в жертву. При этом традиционные для Запада формы решения социально-индивдуального контрапункта оказываются бессильны разрешить возникающие коллизии. 

Пока практика перевода антропоцентрической идеи из абстрактного в конкретный план дала весьма противоречивый результат. Человек оказался не совсем тот. 

В этом – одна из важнейших составляющих кризиса.