ГЛАВА 11.
 
ЧТО ДАЛЬШЕ?
 
Предсказывать будущее невероятно трудно, особенно находясь на развилке истории. Научная прогностика при всём разнообразии методов надёжных результатов не даёт. Просчитать турбулентные процессы невозможно, остаётся только гадать. А гадание – занятие не научное. Но когда человечек жаждет ответа на проклятый вопрос: есть ли в истории хотя бы нечто подобное Провидению или в ней царит хаос случайностей? – ему плевать на степень научности ответа. Поэтому нижеследующие размышления не следует оценивать как научный прогноз, это не более чем размышления о возможностях.
Что бы ни говорили релятивисты, некоторые закономерности всё же очевидны. Одна из них весьма тревожная, если не сказать, страшная. Говорят, когда бог хочет наказать – отбирает сперва разум. Это верно в отношении не только отдельных людей, но и народов в целом. Системный кризис обществ всегда сопровождается своеобразным безумием культуры. Впадая в безумие, культура идёт против самой себя: конфликты подсистем и структур обостряются настолько, что целостная картина мира в головах людей разрушается. Старые формы культурной адаптации перестают работать, а новых ещё нет. В итоге культура нарушает лежащие в её основе базовые принципы, и дезориентированный человек «выпадает» из адекватного восприятия и осмысления реальности. Впрочем, размываются и сами критерии адекватности.
Так было на закате Древнего мира, так было в поздней Античности, так было в Европе в преддверии выхода из Средневековья – Революции личности. Так было и на рубеже XIX–XX вв. Масштаб безумия соразмерен глубине кризиса. Кризис рубежа XIX–XX вв., если смотреть с исторической дистанции, кажется не таким уж катастрофическим, между тем современниками он воспринимался крайне остро и серьёзно. Но тогда Запад ещё не исчерпал своего потенциала системных трансформаций, и кризис был, в конце концов, преодолён. Преодоление его не сводится к чудесной способности западной культуры коммерциализировать и тем самым купировать любую деструктивную тенденцию. Спускаясь в область частного интереса и превращаясь в товар, любая опасная для культуры идея или тенденция гасится в броуновском движении рынка. Но этим всё не объясняется. Платой за выход из кризиса рубежа XIX–XX вв. стало перерождение Запада после мировых войн, сопоставимое с его перерождением на пути от Средневековья к Новому времени. Однако нынешний кризис ещё глубже, поскольку охватывает не только Запад, но и всю логоцентрическую цивилизацию.
В XIX в. у Маркса был повод сказать, что «человечество, смеясь, расстаётся со своим прошлым». Теперь уместно сказать, что человечество смеясь расстаётся со своим будущим. Этот заглушающий всякую трезвую мысль циничный постмодернистский смешок, этот юмор пресыщенного от затянувшегося благополучия и бесконечных отсрочек исполнения приговора висельника и есть одно из проявлений кризисного безумия культуры. «Отвязный» левак-постмодернист не понимает, что, презирая, вышучивая и, по сути, не слыша всего, что выходит за рамки постмодернистского кода, тем самым уподобляется религиозному фанатику или взбесившемуся шовинисту, которые тоже ничего не видят за пределами своих архаических мифологем. (Безумие культуры всегда сопровождается архаизирующей «расчисткой» массовой ментальности.)
Но что значит не поддаваться всеобщему безумию? Это значит – обладать способностью интеллектуально и экзистенциально отстраняться от обезумевшей культуры. Способность наблюдать крах системы со стороны можно считать своего рода привилегией изгоя. Но это скорее наказание. Хладнокровно анализировать агонию своей, по-прежнему родной и близкой культуры, мягко говоря, непросто (страшновато?). Таким образом она, умирая, мстит ренегатам – тем, кто осмелился заглянуть в её тайники, осознать её относительность и усомниться в её принципах и ценностях. Отчаянные призывы учёного-отщепенца звучат сквозь спазм боли, и потому их, как правило, не слышат. Но сидеть сложа руки и философически взирать на исполнение наихудшего из возможных сценариев для интеллектуала если ему присуще чувство ответственности – невыносимо. Поэтому остаётся занять позицию врача, который, исполняя свой долг, лечит больного, даже если тот безнадёжен. Поэтому необходимо докричаться, достучаться до наибольшего числа людей, способных что-то понять и что-то изменить. Что ещё может сделать исследователь-одиночка?
(Есть и другие поводы для опасений не быть услышанным.) Одно из навязанных в общественных науках (да и не только в них) правил требует от исследователя непременного оптимизма. О чём бы ни шла речь, завершать всегда надо «на оптимистической ноте». Таким образом, оптимизм, эта святая привилегия дураков, стал негласной нормой публичного научного высказывания. Видимо, читатель приравнивается к маленькому ребёнку, которого нельзя расстраивать и травмировать страшными историями. Будучи хоть и унылым, но всё же немножечко оптимистом, я (отказываюсь считать своих неведомых собеседников несмышлёнышами и недоумками и именно поэтому не играю по навязанным правилам. А потому затасканных оптимистических штампов воспроизводить не стану.
Итак, мир будущего. В представлениях о нём можно выделить два уровня: более общий и более частный. В обоих случаях рискую отчасти повторить уже сказанное в других главах.
Очевидно, что движущей силой дальнейшей вертикальной эволюции становятся технологии. Извечная экзистенциальная устремлённость человека к трансцендированию теперь удовлетворяется, грубо говоря, погружением в киберпространство. Владение компьютером уже сейчас недвусмысленно разделяет «старого» и «нового» человека. Ничего удивительного в технологизме современной цивилизации нет. Одна из причин развития и усовершенствования технологий лежит на поверхности:) человеку психологически тяжело повторять рутинные действия, лишённые какого-либо эмоционального наполнения. Прежде всего – переживания сопричастности. Борясь с отчуждающей рутиной, которая  обращает любую деятельность в постылую, человек стремился переложить психологически и физически тягостные, однообразно повторяющиеся операции на технические приспособления: освободить руки, расчистить «оперативную память» мозга и верхний слой рефлексирующего сознания. Поэтому павшее царство Духа не могло не стать царством технологий. Своеобразие нынешней ситуации в том, что если раньше технологии создавались адресно, под удовлетворение конкретных нужд, то теперь их развитие протекает по собственным законам, навязывая человеку и сами потребности, и формы их удовлетворения. Более того, технологии, и мысль эта не нова, начинают изменять и саму природу человека. Читатель, разумеется, представляет, о чём идёт речь, и без специальных ссылок.
В связи с этим воображение рисует картину достаточно резкого разделения человечества на представителей технологически «апгрейдированной» формы подвида homo sapiens sapiens и всех остальных. Это главное обстоятельство для первого, абстрактного и «философического», уровня представлений о будущем. Именно из мира технологий придёт новый иносистемный критерий стратификации человеческих индивидуумов. А предметом стратификации явится типология ментальности: раздел пройдёт между теми, кто способен к нано-электронному апгрейду, и кто нет. Образуются два разных мира.
Первый, численно небольшой, состоящий из людей, творящих виртуальную реальность и экзистенциально и психологически в неё погружённых. Такой мир экологичен, высокопроизводителен и потребляет минимальное количество ресурсов, в его ареале прежний набор проблем – прежде всего конфликт социального и индивидуального и проблема индивидуального трансцендирования – снимается (в гегелевском смысле) или вытесняется на периферию жизни. Фронт продуктивных эволюционных противоречий смещается внутрь самого человека, вернее, его ментальной сферы. В этом мире действительно можно хотя бы метафорически говорить о «конце истории», ибо в сетевом пространстве горизонтальных связей не может происходить почти ничего общезначимого. (Вопрос о внутреннем дифференцировании населяющих этот мир индивидуумов уведёт нас слишком далеко по пути фантазий.) Сигналом, возвещающим о появлении этого мира, станет объединение нанотехнологий, нейрофизиологии и сферы мышления в единую управляемую среду. Это свершение определит рубеж нового системного качества и человека, и культуры.
Второй мир поначалу этого не заметит, как в своё время животные не заметили появления человека. Он, предоставленный «своей собственной диалектике», будет жить как прежде: бороться за ресурсы, воевать, истощать среду обитания, а векторы его развития останутся направлены в сторону адаптирующих специализаций. А потому второй мир хоть и не сразу, но обязательно попадёт под контроль мира первого, как живая природа постепенно попала под контроль человека. Первый мир не станет за уши тащить второй к развитию и продлевать жизнь нежизнеспособному. Голодающие будут голодать, а вымирающие вымирать. Варвары будут отсечены от высоких технологий, а традиционалисты всех мастей по-прежнему, как они это делали столетиями, будут бороться за ресурсы и выяснять меж собой отношения, в числе прочего безуспешно решая вопрос «чья правда правдивее». Но обитателей первого мира это нимало волновать не будет.
Понимаю, что читатель сейчас думает, на какую из литературных антиутопий всё это больше похоже. Вспомнят и пресловутый «золотой миллиард», и прочие мондиалистские фантазии. Нет, всё это не то. Не надо искать аналогии. Дифференциации человека по ментальным типам не было ещё никогда. Пути нащупывались в разных кастовых и сословных системах, но культурная реальность, подменяя критерии стратификации, всегда уводила эти тенденции в совсем другую сторону, создавая совершенно иной класс противоречий в сфере «социальной справедливости». Борьбой с этими противоречиями переполнена вся человеческая история, и поскольку противоречия эти служат двигателем развития – они неискоренимы. Социальной справедливости в глобальном масштабе не будет никогда, если только не переместить названные противоречия в иную плоскость, в иной срез культуры. Тогда сама идея справедливости окажется «снятой», и борьба за неё – бессмысленной.
У идеи стратификации культурно-антропологических типов найдётся немало противников не только ввиду привычной инерции и неприятия нового, но и просто в силу банальных шкурных интересов. Поэтому переустройство социума под соответствие общественных отношений новой стратификации возможно лишь под сильнейшим давлением обстоятельств, при самой острой необходимости, когда исправлять сложившееся положение дел уже, как правило, поздно. Но ломать стереотипы надо заранее. Дело это неблагодарное, но необходимое: ведь должен же кто-то быть ассенизатором общественного сознания.
Здесь мы плавно переходим от воображаемых картин нано-утопии будущего к перспективам более близким и конкретным.
Противники идеи стратификации культурно-антропологических типов и перестройки социума в соответствии с этой стратификацией апеллируют к абстрактному «философскому» человеку, который, согласно антропоцентрическим мифам Нового времени, имеет безграничные возможности, заключающиеся в каждом отдельно взятом индивидууме. Потому любой разговор об априорной ограниченности этих возможностей воспринимается в штыки как циничное ниспровержение глубоко укоренённого и особенного дорогого мифа, взлелеянного антропоцентрическим воспитанием и тщательно оберегаемого культурой. На обыденном уровне считается, что в каждом человеке заключён (дремлет) потенциальный гений или «ангел». Вера в этот вздор чисто иррациональная: верят не потому, что это в чём-то проявляется, а потому, что так должно быть. Иначе тускнеют краски бытия.
При том что этот дурной мифологический идеализм уже многократно опровергался, констатация реального положения дел считается уничижением человека, а леволиберальная идеология не скупится на ярлыки для «уничижителей»: фашисты, расисты, нацисты, колониалисты и т.п. А ведь как только не унижали людей на протяжении истории! Ничего – терпели и выживали. И если мифологически мыслящего человека унижает столкновение с правдой, так тем хуже для него, ибо вывалянная в грязи правда имеет одно, последнее, право – быть произнесённой. Не скажу – услышанной и понятой, но хотя бы произнесённой. И любое ничтожество обязано хотя бы раз в жизни выслушать о себе правду. Унижение? Ах, несчастные! А не приходит ли политкорректной и выборочно толерантной публике простая мысль, что и унижение бывает заслуженным? Слишком долго «маленького человека» ублажали, возвеличивали, рассказывали ему приятные сказки о нём самом, открывали перед ним все двери. Приходит время Большого Переосмысления, и нелицеприятная правда восстанавливается в правах.
Пора, наплевав на все оскорбительные ярлыки, со всей ясностью сказать, что человек, как и всякая эволюционная форма, имеет свои границы: границы развития, границы познания, временные границы существования, границы возможностей управления реальностью. И с этим надо смириться.
Человек управляем и манипулируем культурой. Пока человек остаётся существом культурным, эта зависимость не изменится. Культуре не нужны толпы самостоятельно мыслящих гениев: она затачивает людей под свои прозаические специализации. Поэтому большинство человеческих индивидуумов было и остаётся «малыми сими», и будущее принципиально этого их статуса не изменит.
Люди по своей ментальной конституции – разные. Таковыми они были всегда и всегда таковыми будут. С этим тоже надо смириться. Разницу эту надо не игнорировать, не камуфлировать антропоцентрическими мифами, а положить в основу социального устройства общества. Сейчас в социальном проектировании набирают силы меритократические идеи. Вот и у нас речь идёт о своего рода меритократии – о власти экспертов, или, точнее, специалистов. Не секрет, что положение дел в экспертном сообществе Запада, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Да, там есть прекрасные специалисты, они работают, анализируют, выдают рациональные решения. Но власти предержащие к ним не прислушиваются. В лучшем случае, наклеив вежливую улыбку, отправляют их разработки в мусорную корзину – и слушают совсем других. И вот вам конкретный прогноз: до тех пор, пока авторы идей мультикультурализма и политкорректности (и, в частности, очень плохой идеи заселения Европы мусульманами) будут считаться «яйцеголовыми интеллектуалами» и неизвестно за какие заслуги занимать мозговой отдел общества, катастрофа будет приближаться Левая профессура и близкие ей «интеллектуалы» должны быть навсегда и полностью исключены из экспертов и лишены возможности задавать дискурс, определять повестку и диктовать свою идеологию. Какой бы путь ни был избран в дальнейшем, леволиберальный дискурс должен быть развенчан и отброшен в любом случае. А подлинные интеллектуалы-специалисты не просто должны быть услышаны. Они должны получить возможность принимать решения, т.е. получить реальную политическую власть. Пусть усмехаются те, кто считает умственный уровень нынешнего политического слоя и обслуживающих его экспертов достаточным и адекватным современным вызовам.
Попутно следует сделать важное замечание. В любого рода социальном проектировании постоянно делается одно и то же упущение. Рассматривается только системная, институциональная сторона социокультурных отношений. Проще говоря, не принимается во внимание то, что к любой институциональной практике всегда примешивается личный интерес. Ведь всё делается людьми, а люди помимо системного живут ещё и в обычном, жизненном мире. Они не просто исполняют социокультурные программы, но и обустраивают собственную жизнь (в соответствии) со своими потребностями, вкусами и интересами. Огромную роль здесь играют когнитивные структуры – от общей ментальной конституции до умственного горизонта и разнообразных психологических комплексов, особенностей жизненного опыта и т.д. и т.п. Сколько великих проектов рухнуло и кануло в небытие из-за пресловутого «человеческого фактора»! А ещё удивляются, почему социальные институты вдруг начинают выполнять не те функции, для которых они создавались. Быть может, так им и надо, этим проектам. Однако, когда разбавленность институциональных функций «человеческим, слишком человеческим…» достигает критического масштаба, вся система впадает в кризис. Это мы сейчас и наблюдаем. Политики, занимаясь политикой, обделывают прежде всего свои собственные делишки, учёный любит, перефразируя Станиславского, не науку в себе, а себя в науке. И все прочие так же. Иного и быть не может, если бога зовут Комфорт, а жизненное кредо – успех любой ценой и любыми средствами.
История показывает: когда в процесс вмешивается «слишком человеческое», любые, даже самые распрекрасные планы и дела рассыпаются в прах. Лишь мощная вдохновляющая идея способна настолько укрепить социальные институты, что становится возможным приструнить и дисциплинировать жадного, лукавого, своекорыстного и бесконечно эгоистичного человечишку. Такой идеи сегодня на Западе нет. Поэтому он безвольно пасует перед напором религиозного фанатизма мусульман и иных идеологий упрощения, коих в арсенале агонизирующего логоцентризма имеется как минимум несколько.
Может ли такая идея возникнуть? Для ясного ответа, признаемся, нет оснований: жизнь идей непредсказуема. Согласен, последнее утверждение на прогноз явно не тянет. А потому рискну изложить здесь то ли утопический проект, то ли манифест.
Дальнейшее развитие, а возможно и само выживание, человечества обусловлено глобальным эволюционным прорывом к усложнению и преодолению контрэволюционных тенденций. На этом пути необходимо:
– перестроить общество в соответствии с принципом стратификации культурно-антропологических типов;
– сделать интеллектуальной и политической элитой общества те 5–7% индивидуумов с выраженной личностной ментальной доминантой. Таков принцип новой меритократии;
– раз и навсегда отбросить любые эгалитаристские идеи и проекты культурно-цивилизационного «подтягивания» стран и народов, не приемлющих саму идею перманентного усложнения. Любую помощь таким странам следует свернуть;
– отбросить абстрактный гуманизм вместе с мифологией культурно-антропологического равенства;
– на агрессивное давление сил контрэволюции отвечать предельно жёстко и бескомпромиссно. На войне как на войне.
В то же время стратификация культурно-антропологических типов не должна иметь ни национальных, ни институциональных границ. Индивидуумы с личностной доминантой, где бы они ни родились, должны иметь обязательный доступ к образованию и социальным возможностям, соответствующим статусу меритократии. При этом пол, раса, этничность, сексуальная ориентация и физические недостатки не могут служить ни препятствием, ни преимуществом для обретения этого статуса.
Так и только так может быть обеспечена реальная власть интеллекта, без которой дальнейшее эволюционное усложнение невозможно или по меньшей мере крайне затруднительно. Власть интеллекта не будет раем, которого вообще никогда не было и быть не может, но эта власть способна преодолеть системный кризис и обеспечить дальнейшее развитие. Что не так уж мало, особенно если учесть тупиковое состояние нынешней модели общественного устройства.
Какие конкретные шаги могут быть сделаны на этом пути?
Одной из тенденций современности выступает усиление не только экономической власти транснациональных корпораций (ТНК), но и полускрытого политического влияния их на деятельность правительств и международных организаций. Обычно этот факт преподносится в негативном свете, зачастую с привкусом конспирологии. Во власти ТНК усматривают нечто зловещее, чуть ли не дьявольское. ТНК, разумеется, не ангелы, и претензий к ним можно предъявить немало. Но ничего страшного и деструктивного в усилении их власти нет. Напротив, в мире, где главные идентичности определённо смещаются в сторону цивилизационного образа жизни, именно ТНК и есть самый «продвинутый» властный субъект на фоне всё более анахроничных партий и правительств прежней эпохи.
Задача выхода властных функций ТНК из тени и достижение ими нового уровня вполне может быть поставлена уже сегодня. Представим ситуацию: ТНК берут «в разработку» страну со статусом failed state, и эксперты проводят глубокий и доскональный анализ: способна ли она к модернизации. Если способна, тогда ТНК берут (принимают) её «на попечение» и, получая всю полноту экономической и политической власти, эту модернизацию проводят. Такая практика могла бы сделать современный мир намного лучше и безопаснее. Правда, для осуществления таких проектов ТНК должны располагать гораздо более мощным и профессиональным экспертно-аналитическим оснащением. Одними специалистами по экономике здесь не обойтись. Пока даже гениальные менеджеры и экономисты воспроизводят за пределами своей профессиональной специализации черты примитивной и фантастической картины мира. Но этот вопрос в принципе решаем. Думается, деньги ТНК надо соединить с немножко другими мозгами. И – поменьше экономизма и технократизма.
Что делать с «провальными» странами, которые будут признаны не подлежащими модернизации? А ничего. Пусть живут как хотят: главное, чтобы не создавали проблем окружающим. Единственное, чем нельзя пренебречь, это право выбора. В какой бы стране человек ни родился, он должен иметь право выбора цивилизационной среды, соответствующей его культурно-антропологическому типу. Ни больше ни меньше. Человек не должен иметь возможности вести паразитическую жизнь за счёт чуждой ему и более высокой, чем его собственная, цивилизации. Но и имея высокий от рождения потенциал, не должен прозябать в безнадёжной связанности со средой, в которой он имел несчастье родиться. Чтобы разобраться в этих вопросах и выработать соответствующие социальные технологии, не нужно никаких особых усилий. Нужны лишь осознание и воля.
И довольно ярлыков! Нет здесь никакого расизма. Пора уже выражение «политкорректный идиот» сделать антиярлыком – стандартным ответом на все демагогические левацкие обвинения.
Вернёмся, однако, к властным функциям ТНК. Если транснациональные корпорации станут реальным и полноценным центром власти в мире, то потребуется равносильный им противовес. Таковым может стать нечто вроде мирового правительства. Глобальные вызовы требуют глобальных решений. Разве это не логично? Правда, конспирологи считают, что мировое правительство уже существует, но они заблуждаются. Мирового правительства пока нет. Существующие международные организации, прежде всего ООН, ЮНЕСКО и некоторые другие отвечать на глобальные вызовы современности не способны. Причиной тому их архаичность, организационное бессилие, бюрократизм, псевдогуманистическая бесхребетность и пронизанность леволиберальным дискурсом. Даже Нобелевскую премию мира дают в основном людям с левыми взглядами. Организации эти не подлежат реформированию, их следует просто распустить. Особой строкой следует отметить бюрократический интернационал – полупроявленную международную политическую силу, играющую в современном мире выраженно негативную и деструктивную роль. Особенно велико влияние этой силы в «старой» Западной Европе, в структурах ЕС и с ними связанных. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы будущее мировое правительство выросло из этого ядовитого побега.
Вообще, если условно назвать предполагаемую новую модель Модернити-2, то её центром, вероятно, могут стать страны не столько «старой» Западной Европы, сколько Европы Центральной (Восточной). В этих странах проявления кризиса, в силу более позднего вхождения в Модернити и ряда особенностей исторического опыта, не достигли таких масштабов. В самой же Западной Европе германо-скандинавский Север более устойчив и перспективен, чем романский Юг. Последний уже сейчас выглядит почти (?) безнадёжным.
Итак, ТНК могут взять на себя глобальное управление мировой экономикой и ресурсами, а также модернизационное «подтягивание» проблемных стран, к такому подтягиванию стремящихся, и вписывание их в мир-экономику (И. Валлерстайн). В свою очередь, мировое правительство в сотрудничестве с ТНК обеспечивает политико-правовое регулирование международных отношений в глобальном масштабе. И здесь (вновь возвращаюсь к сказанному) в основе принимаемых решений будут лежать не абстрактные правила, под которые подгоняется политическая практика, а решения, всякий раз диктуемые специфическим и неповторимым контекстом. Не будет никаких всеобщих (и, кстати, взаимоисключающих) принципов вроде нерушимости границ или права народов на самоопределение. В каждом конкретном случае будет рассматриваться особенный набор обстоятельств, в силу которых могут приниматься решения о свержении тех или иных диктаторов или правительств или об изменении границ национальных государств. Никаких более высоких инстанций над тандемом ТНК и мирового правительства не будет.
В этом случае особая ответственность ложится на экспертные структуры, на специалистов, которые, снова повторю, будут уже не просто знакомить со своим мнением мусорные корзины, но сами принимать глобальные управленческие решения в области экономики, политики и т.д., а также заниматься стратегическим планированием.
Как здесь обеспечить должный уровень компетентности и ответственности? Как обойти всепроникающую коррупцию? Как уберечься от ошибок? В полной мере – никак. Речь может идти не об абсолютной, а лишь о максимальной эффективности. Так же, к примеру, обстоит дело и с преступностью. Полностью её победить нельзя, но бороться с ней с разной степенью успешности можно. И потому нужно.
В сообществе специалистов работает уже упомянутый прекрасный принцип анонимной перекрёстной экспертизы. Он достаточно быстро и эффективно отсеивает бездарей, шарлатанов, плагиаторов, болтунов и тому подобную публику. Иных способов обеспечить наиболее высокий профессиональный уровень принимаемых решений пока нет. Что? Коррупция? Ну куда ж без неё. «Человеческое, слишком человеческое…», жизненная изнанка любых институциональных функций. Но я почему-то убеждён, что в описанной модели задача минимизации коррупции будет решаться успешнее, чем сейчас.
Вообще, примечательно, что, когда излагается некий проект социального устройства в будущем, многочисленные критики дружно впадают в удручающе повторяющееся заблуждение. Они сравнивают предлагаемую модель с неким абстрактным идеалом и «ловят» автора проекта на несоответствии этому идеалу, которого никогда не было и быть не могло. Между тем сравнивать предлагаемую модель следует не с воображаемой утопией, а с существующим положением дел. Пусть критики покажут, что теперешнее мировое устройство лучше, умнее, эффективнее, жизнеспособнее, чем то, что предлагается. Сделать это трудно хотя бы потому, что к наличной действительности человек слишком привыкает. Да ведь и культура всеми силами внушает ему: всё, что ты видишь вокруг себя, – единственно возможная и уж во всяком случае единственно правильная действительность. Но если дать себе труд от этих внушений абстрагироваться, то неоптимальность и неэффективность существующих порядков, традиций, законов и решений станут столь очевидными, что мыль: «с этим надо что-то делать» – придёт сама собой. Просто надо наличную действительность мысленно свернуть до проекта, до модели и уже её сравнивать с моделями иными.
Не принимая новую идею по существу, обычно начинают цепляться к деталям или их отсутствию. Начинаются бесконечные вопросы: а как? а зачем? а почему? а каким именно образом? и т.д. и т.п. Признаюсь сразу, деталей почти не представляю. Но знаю одно: в истории людям приходилось решать задачи и посложнее, а для детальной проработки изложенной выше модели уже есть все необходимые условия, кроме… Кроме осознания и воли. Кроме готовности преодолеть инерцию прошлого и перестать высматривать будущее в этом самом прошлом. Так я совершенно ненамеренно вернулся к началу книги.
Данный в этой главе набросок возможного, с моей точки зрения, пути дальнейшего развития и выхода из системного кризиса не претендует на обязательность. Не утверждаю, что так непременно будет или должно быть. Скорее всего, будет как-то иначе: более сумбурно, компромиссно, эклектично, невнятно, т.е. так, как обычно и бывает. Но моя задача не выдать готовый к реализации проект глобального переустройства (такой задачей, в любом случае, должен заниматься не один человек), а – впустить в мир идей некую новую смысловую конструкцию. Последние, как известно, живут своей самостоятельной жизнью и на практике преломляются подчас весьма неожиданно. Ведь важно не как написан текст, а как он понят. Тут культура, великий хитрец и манипулятор, может преподнести самые невообразимые сюрпризы. Иногда – чтобы посмеяться, а иногда – чтобы наказать тех, кто посмел открыть некоторые из её тайн.