ГЛАВА 10.

 

ПРИНУЖДЕНИЕ К СЛОЖНОСТИ И НОВАЯ АНТРОПОЛОГИЯ    

 

Вопрос о грядущей судьбе современного мира – это прежде всего вопрос об итоге глобального столкновения кардинально несовместимых типов мироощущения и миропонимания: основанного на принципе нарастающей сложности и противоположного, основанного на принципе архаизирующего упрощения. Компромиссов здесь быть не может, как не может их быть между движением вперёд и движением назад. Драматизм столкновения определяется широким рядом факторов. Вот лишь некоторые.

 С одной стороны:

 – евроатлантическая цивилизация, долгое время бывшая локомотивом исторической динамики, пребывает в системном кризисе, вызванном глубокими культурно-историческими причинами;

 – притязания человека Запада с его либерально-гуманистическими ценностями на культурную универсальность можно считать окончательно дискредитированными;

 – нарастающая динамика усложнения в ряде жизненно важных аспектов оказывается слишком высокой даже для человека евроатлантической цивилизации, что вызывает целый комплекс деструктивных и рецессивных процессов, усталость, пресыщенность и бессознательную тягу к упрощению;

 – новые уровни усложнения требуют глубоких ментальных и даже психоантропологических трансформаций, на которые средний человек оказывается неспособен. При этом само усложнение как самодовлеющая ценность, дающая эволюционные преимущества в будущем, в должной мере не осмыслено;

 – химера культурно-антропологического равенства и другие предрассудки леволиберального дискурса не позволяют Западу (в широком понимании) оценить масштаб и опасность экзистенциальной пропасти, которая разверзлась между миром спонтанно нарастающей сложности и миром воинствующего упрощения. Беспечно-легкомысленное отношение к этой проблеме, а точнее, неспособность даже адекватно её осмыслить и сформулировать, приводит к идейному бессилию против расползающейся и наступающей контрэволюции. Распространяется она прежде всего в не-западных обществах, где не было модернизации, а также на дальней периферии западного (опять же в широком понимании) мира, где опыт модернизации не закрепился или оказался вовсе отрицательным.

 С другой стороны:

 – никогда ранее силы упрощающей контрэволюции не обладали такими механизмами самоорганизации, и никогда прежде они не имели возможности обратить порождённые миром сложности высокие технологии против него самого;

 – никогда их (сил контрэволюции) активность не стимулировалась столь мощным вызовом со стороны мира сложности, но последний никогда прежде не был столь внутренне слаб и идейно и психологически не подготовлен к серьёзному противостоянию;

 – никогда прежде задачи архаизации и ремифологизации массового сознания не решались с помощью столь масштабных и совершенных технических средств, а формы неприятия мира сложности не были столь радикальны и агрессивны.

 Пожалуй, впервые сопротивление эволюционной динамике проходит в столь масштабных, организованных и, главное, адекватно осознанных формах. В этом суть контрэволюции.

 Последние маски сорваны, и фальшивый консенсус по поводу неких «общечеловеческих ценностей» отброшен окончательно.

 Человек мира сложности по ментальной конституции – поздняя личность, или носитель новой естественности. Шаг за шагом освобождается он от не только природных, но и социокультурных детерминаций, его гибкое, пластичное сознание нацелено на самореализацию в самых разных информационных средах и смысловых слоях культуры. Этот творческий дрейф в силу антидогматизма и антидоктринальности мышления не знает мучительных внутренних противоречий и разлада с жизнью. Сознание не бежит от жизни, а потому ему не нужно искать спасения в завиральных эсхатологических прожектах. Главные ценности для такого человека – движение, возможность усложнения и самопроявления в мейнстриме постоянно нарастающей сложности.

 Человек простоты по своей ментальной конституции – поздний логоцентрик, постиндивид или, значительно реже, ранняя личность. Такой человек мыслит догматично. Смысл его существования – в сопричастности и растворении в священном Абсолюте, на алтарь служения которому приносится всё: свобода, счастье, зачатки индивидуализма и сама жизнь. В обмен – избавление от непосильной ноши выбора, самостоятельности, не говоря уже о «химере совести».

 Названные типы – не два разных «умонастроения». Это два разных человека и, говоря словами Киплинга, «вместе им не сойтись». Мир простоты отчаянно наступает, ибо отступать ему некуда. Мир сложности, умиротворённый осознанием своего интеллектуального и техно-цивилизационного преимущества, пока пребывает в благостной спячке и крайне неохотно покидает ставшую привычной зону комфорта. Именно такое положение дел, а не голод, эпидемии или даже экология – главная проблема нашего времени. Поэтому оторвать свою толерантную задницу от компьютерного кресла всё же придётся. Иначе цивилизация может откатиться в состояние долгого и глубокого регресса (о худших вариантах не хочется даже и думать), что и есть цель контрэволюции.

 Что необходимо сделать, чтобы этого избежать?

 Задача тяжела и почти невыполнима: необходимо не просто полностью отказаться от постхристианских квазигуманистических традиций (особенно в их леволиберальной версии), но произвести глубокие ментальные трансформации, без которых невозможно само движение в будущее. В связи с этим, повторю ещё раз: решение кризисных проблем современности в рамках сложившихся на сегодняшний день дискурсов НЕВОЗМОЖНО. И отказ от них – единственный путь сохранения поступательного вектора развития цивилизации и самого человека.

 Речь идёт об отказе от глубоко въевшихся в подкорку логоцентрических установок: таких, например, как приоритет общего над частным. Во всех сферах институциональной жизни общества мы видим подгонку, подстраивание отдельных ситуаций под абстрактно-универсальную норму. Этот принцип продолжает действовать и в области права, в политике, в науке, в практиках социального управления, не говоря уже о сферах общесоциальных конвенций и общественной морали. Проблема не в том, что при подгонке отдельных ситуаций под общее правило искажается картина действительности (кто знает, какова она на самом деле?), а в том, что сознанию, выходящему на новый рубеж сложности, тесно в рамках прежних логоцентрических правил. Перед развивающейся частью человечества, таким образом, стоит конкретная и безотлагательная интеллектуальная задача: построить модели институциональной жизни общества не на основе принципа обобщения, а на основе принципа дифференцирования. Не от института к человеку, а от человека к институту, при том что регулирующая роль институтов должна быть радикально снижена. Разумеется, это не следует толковать как попытку объять сознанием неупорядоченный океан единичностей, отказавшись от любых обобщений и классификаций. Опыт логоцентрического мышления не упраздняется, но лишь уходит вглубь. Классифицирующие обобщения оттесняются с доминирующей (нормообразующей) на периферийную роль. Проще говоря, если до сих пор принято было пренебрегать и жертвовать частным во имя всеобщего, то сейчас пришло время эти отношения инвертировать. Подчеркну, что всё сказанное относится именно к институциональной жизни общества; в жизненном мире человека такая инверсия уже идёт полным ходом, порождая тем самым совершенно незнакомые прежним временам формы отчуждения человека от общества.

 Все прежние парадигмы, независимо от их содержания, были по сути своей логоцентрическими. Это значит, что они «по умолчанию» оперировали глобальными категориями и были нацелены на поиск всеобщих, универсальных решений. Если искать истину, то непременно универсальную. Если счастье – опять же для всех. И теперь экономисты, политики, общественные деятели и др. ищут пути, чтобы было хорошо всем! Т.е. любого рода социальные проекты адресованы опять же абстрактно-усреднённым «всем». А если не получается, то вина возлагается на несовершенство общества или самих «внедрителей». Ах да, постмодернизм… Ему вроде бы уже нет дела до всех. Да, это первый шаг прочь от прежнего положения дел. Но и в постмодернизме хватает левацкой дури, да и окололитературные игры мало что дают для построения практических парадигм обустройства общества.

 Хватит заниматься заведомо бесплодными поисками универсальных формул счастья и порядка. Ведь новые варвары ясно объяснили: «вы любите жизнь – мы любим смерть!»[1]. Поменять логоцентрическую установку означает поменять всю шкалу ценностных измерений с социальной на индивидуальную. Выработать технологии, позволяющие не обобщать, а, наоборот, дифференцировать социальные группы и страты и, в ходе такого дифференцирования, в ряде случаев вовсе отменять прежние стратификации.

 Могут возразить: а разве нынешняя западная культура не являет собой вершину индивидуализма? Разве социальное не приносится на каждом шагу в жертву индивидуальному? Разве отдельный человек не оснащён никогда до того не мыслимым набором средств противостояния обществу? Разве социум во многих случаях не оказывается бессилен перед распоясавшейся самостью индивидуума? Да, всё так. Культура противоречива, и разные её подсистемы борются меж собой. В каких-то секторах реальности индивидуальное наступает, а в каких-то социальное берёт реванш: осваивает новые формы манипуляции индивидуальным и коллективным сознанием. Но проблема остаётся. Все права, возможности и формы социальной и духовной эмансипации, которые западная культура предоставляет человеку, адресованы личности, а большая часть индивидуумов личностями не являются. Это противоречие в рамках сложившихся социально-антропологических парадигм неразрешимо. Поэтому отказ от всеобщих негибких норм в пользу частных случаев, вернее, обоснование методологии такого отказа – один из важнейших первых шагов. Грубо говоря, что позволено личности, то не должно быть позволено иным культурно-антропологическим типам.

 Место Её Величества Общей Нормы, за которой маячит призрак средневекового Должного, надлежит занять Его Величеству Здравому Смыслу. Если надо разбомбить какого-то зарвавшегося диктатора – значит надо разбомбить! Без заламывания рук и лицемерно-гуманистических причитаний. Если надо без сантиментов отправить восвояси мигрантов-паразитов, решивших, что развитый мир что-то им должен, – надо отправить! Если надо обусловить помощь бедным странам ограничением рождаемости – надо обусловить! И, не стыдясь и не лицемеря, плевать на абстрактно-общие правила и нормы. Цинизм? Давайте назовём это здравым смыслом без обёртки. Призыв к беспринципному прагматизму? Отнюдь нет. Прагматизм прагматизму рознь. Есть и без того пышно цветущий прагматизм шкурного интереса, но есть и прагматизм для реализации принципа развития. К тому же речь не идёт об отказе от нормы закона как таковой. Просто в исполнении закона следует ставить во главу угла установление справедливого порядка в каждом конкретном случае, независимо от юридического прецедента и, более того, самой юридической нормы. Определяющим фактором становятся личностные свойства сторон. Для одного пробыть пусть в самой комфортабельной и цивилизованной тюрьме хоть три дня смерти подобно. А для другого даже несколько лет – обычное дело. Поэтому не надо шарахаться от слова «апартеид». Действительно, для разных людей должны быть разные законы. Да, странно, да непривычно, да, идёт вразрез со всей правоприменительной традицией. Но – пора! Представляю, какое бешенство это вызовет у толерантной и донельзя терпимой публики. Ведь и толерантность, и терпимость положено проявлять лишь до тех пор, пока идёт игра по правилам. А к тем, кто выходит за расставленные ими флажки, фанатики терпимости относятся весьма нетерпимо. Вот почему основанная на толерантности и терпимости мораль не сдерживает социально опасные формы экспансии, а потворствует им.

 Здравый смысл – категория не научная. Во всяком случае, пока. Но это не снижает его практического значения в наиважнейших вопросах жизни. Именно на игнорировании здравого смысла держатся предрассудки либерально-гуманистического мировоззрения. Пример: вопрос о всеобщем избирательном праве. Этому завоеванию новоевропейской культуры придаётся статус не просто универсальной, общечеловеческой ценности, но и нечто сакральное. Между тем здравый смысл подсказывает, что всеобщее избирательное право (ВИП) естественным образом утверждается лишь в завершение строительства открытого демократического общества. Глубинными системными связями ВИП переплетается с другими структурными компонентами такого общества и вне этих обусловливающих связей существовать не может. Неужели нужно специально доказывать, что институциональные формы стадиально более сложного общества нельзя механистически переносить на почву обществ более примитивных? И что прежде, чем обустраивать бассейн на крыше, надо прежде заложить фундамент? Можно ли представить себе ВИП где-нибудь в Древнем Египте или неолитических поселениях Переднего Востока? Бред, абсурд. Но либерально-гуманистическая идеология почему-то свято убеждена, что ВИП можно и нужно устанавливать везде. В основе – всё та же вздорная мифологема абстрактного человека. Любое существо, родившееся в анатомическом образе человека, априорно наделяется осознанием буржуазных прав и свобод. Последние понимаются как некая антропологическая данность, а любые отклонения либо несущественны, либо преодолимы. Где здесь здравый смысл? Где осмысление опыта истории? Опять торжествует Должное: образ реальности подгоняется под доктрину.

 Ведь если рассуждать непредвзято, яснее ясного, что в не-западных обществах, в которых не было успешного опыта модернизации, никакого ВИП быть не может. (Как не может быть, кстати, и отмены смертной казни.) Вернее, навязать его можно, но ничего хорошего из этого никогда не выходит. В странах с авторитарной политической традицией, где вечно зависимый от власти до-личностный человек всегда голосует за авторитарную (или тоталитарную) власть или по её указке, на самостоятельный и ответственный выбор не способен по самой своей природе. И не будет способен никогда. Долгое культурное проникновение может помочь, а может и нет. Следует, наконец, признать, что технологией искусственной перестройки ментальности человечество пока не владеет. В ряде случаев такая перестройка действительно происходит, но как и почему – никто пока не объяснил. А простое «внедрение прогресса» не приводит ни к чему, кроме эффекта навязанного развития. При авторитарном режиме охлос на выборах всегда проголосует за безответственных демагогов, сказочников, популистов или харизматических диктаторов. И ничего в этом нет удивительного: для демократии нужен демос, а не охлос. Пренебрежение этой разницей неизбежно приводит к профанации ВИП и деградации самого института, который превращается в пустую декорацию. И нет ничего более легкомысленного и вредного, чем полагать, что охлос сам или с помощью просвещения как-нибудь когда-нибудь разовьётся до демоса. Это два антропологически разных качества ментальности. Можно сколько угодно прививать ананас к осине и даже воодушевляться временными успехами, но границы между ментальными конфигурациями непреодолимы, как границы между видами в биологии.

 Единственная группа народов, которая в ходе имманентной эволюции породила демос – западные европейцы. Остальные достигли тех или иных успехов на этом пути лишь посредством модернизации. Впрочем, перспектива ВИП проблематична и на Западе. Демос Нового времени в условиях общества потребления обречён на перерождение. Но это отдельная тема.

 Итак, констатируя невозможность решения назревших проблем современности в рамках сложившихся позднелогоцентрических парадигм и дискурсов, возвращаемся к идее дифференцирования человеческого субъекта по новым основаниям – ментальным. При этом вопрос о том, почему ментальность многочисленной категории людей не способна к усложнению, не должен в практическом измерении выходить на первое место: мало ли почему! Тут полшага до попыток как-то это положение исправить: «научить сложности», подставить плечо, подтянуть и т.п. Хватит! Вздорность этих проектов уже ясна даже слепому. Пусть живут в своём простом мире, если иначе не могут, только держатся подальше от мира нарастающей сложности. Эти миры ничем друг другу не обязаны и прекрасно друг без друга обойдутся. Просто не надо, насилуя природу вещей, их принудительно объединять якобы общими ценностями, устремлениями, стратегиями и т.п.

 Но как разобраться внутри самих обществ, где носители упрощающей и усложняющей ментальности смешаны как два Августиновы града? Скажу ещё раз: не надо шарахаться от ошельмованного и проклятого слова «апартеид». Для варвара и человека цивилизации не должно быть (о, ужас!) одинаковых законов. А как отличить? Глазами! Неужели вся современная наука с её изощренными методами тестирования, в том числе и компьютерными, не в состоянии разработать систему критериев, различающих солдата цивилизации от её врага и разрушителя? Труженика от люмпена, человека с внутренним ядром свободы, достоинства и ответственности от бесхребетного инертного ничтожества или пуще того – человека «настоявшегося», не усвоившего базовые социальные рефлексы и представляющего опасность для общества? Можно было бы поискать другие слова, другие сравнения, но суть одна – пора дифференцировать всю систему абстрактно-универсальной нормативности в зависимости от различения ментальных типов. Сложно? Хлопотно? Неудобно? Ах да, ещё и негуманно! Не беда! Человечеству доводилось решать и не такие проблемы, когда припекало. Главное, в должной мере проникнуться остротой проблемы и проявить волю. Это – первейшее условие, иначе мир сложности не сможет себя защитить от агрессивного давления новых варваров. Впрочем, ментальный тип не следует так грубо связывать с типом социального поведения. Речь идёт, прежде всего, об осознании качественного водораздела между личностью, постличностью, и до-личностными культурно-антропологическими типами.

 Здесь первое и главное, повторю ещё раз, – отбросить, наконец, дурной миф об антропологическом равенстве человечества и вспомнить добрую новоевропейскую модель отношения к другому как к другому. И не стыдиться отношения к другому, как к врагу цивилизации, если он ведёт себя соответствующим образом. Или хотя бы не кормить, не лечить и не учить того, кто при первой же возможности отплатит ударом ножа в спину.

 Пресловутая soft power – любимая тема бюрократических болтунов – в ряде случаев действительно бывает полезна. Но не более того. Гораздо чаще этот термин лишь подобно фиговому листу прикрывает лень, лицемерие, бесхребетную мягкотелость, а чаще – банальную политическую трусость и опаснейшую иллюзию, что все проблемы можно решить, не покидая зоны комфорта, т.е. попросту их заболтать в ходе «переговоров». Впрочем, за этой концепцией стоит и более глубокая и опасная иллюзия. На Западе всё глубже укореняется инфантильное умонастроение, в соответствии с которым миру предписывается быть медалью с одной стороной. Этакое средневековое Должное в современной редакции. Детское неприятие природы вещей выражается в полном и абстрактном неприятии любого и всяческого насилия как такового. Как только распоясавшемуся варвару дают сдачи, тотчас параноики от леволиберального гуманизма поднимают оглушительный вой: да как же так! нельзя никого трогать! нельзя отстреливаться ракетами, они ведь могут в кого-то попасть! и убить без суда и точного установления вины! и вообще, победитель всегда виноват! справился, видите ли, с бедным несчастным заблудшим агрессором! Так евролицемеры без конца дёргают за руки Израиль, когда тот пытается себя защитить. Что тут? Старый добрый европейский антисемитизм? Заигрывание со своим полуомусульманившимся населением? Обыкновенная псевдогуманистическая дурь[2] или столь тонкие экономико-политические расчёты, что их простому смертному не понять? В любом случае изумляет маразматическая слепота: если Израиль падёт, рухнет последний форпост демократического мира, мира сложности на Ближнем Востоке. И что будет дальше, догадаться нетрудно.

 Хватит стыдиться силы! Не надо, разумеется, возводить её в культ, но пока она ещё есть, надо с чувством правоты отвечать насилием на насилие, а иногда и совершать его превентивно, не дожидаясь, пока занесённая над головой дубина опустится. И не жалеть при этом патронов: человеческая жизнь стоит ровно столько, насколько её ценят в обществе. Это не метафизическая ценность. Каково общество, такова и цена жизни. Если, к примеру, на Ближнем Востоке или в современной России цена жизни соизмерима с ценой патрона, то никакие извне навязываемые нормы этого положения не изменят[3].

 Но как конкретно может осуществляться принцип дифференцирования по ментальным основаниям? Из сказанного выше достаточно ясно следует, что в современном мире (рискну повториться) присутствует несколько культурно-антропологических типов: постиндивид, логоцентрик, в том числе в его поздней, закатной разновидности, и личность, тоже в поздней своей «редакции», и постличность – носитель новой естественности. При всей многослойности ментальных структур выявление одной из перечисленных доминант как системной – дело не такое уж сложное. Всё опять же упирается в осознание и волю. Вернее, в отсутствие того и другого.

 Важно вот ещё что. В любой социальной системе носителей активного творческого начала, и соответственно более высокого уровня сложности, оказываются не более 5–7%. Это число, видимо, константно и не зависит от стадиального уровня общества и типа культурно-цивилизационного уклада. Если ментальность среднего человека по отношению к общекультурной нормативности представляет собой флуктуацию, то эти люди – своего рода мутанты[4]. Через них вектор вертикальной эволюции давит на культурную систему, вынуждая её меняться. Прежде всего структурно: задачи адаптации здесь вторичны. Этих людей культуре почему-то не удаётся «построить», с детства вбить им в головы свою систему условностей, накрепко внушив миф о безусловности этих условностей. В результате вырастают «возмутители спокойствия», генераторы новых идей, создатели новых, более сложных структур, форм, смыслов, технологий. Отношение к ним культуры двойственно. С одной стороны, без них культура оказывается неспособна к эволюционным самоизменениям. С другой же, пытаясь от этих самоизменений всячески увильнуть, она относится к носителям творческих инноваций с подозрением и неприязнью. Ведь среди инновативных смыслов часто преобладают диссистемные, потенциально опасные для культурной системы или отдельных её подсистем. Поэтому исторические судьбы «неправильных», за исключением отдельных везунчиков, незавидны.

 

До Революции личности в Европе культура, мягко говоря, не слишком жаловала «драгоценных маргиналов», относясь к ним как к обычному расходному человеческому материалу. Мало кому удавалось выжить, а реализовать свой творческий потенциал – единицам из единиц. Поэтому и культурная динамика в традиционных обществах, что древних, что нынешних, столь нетороплива.

 Нормальный человек, т.е. рядовой носитель культуры, по природе своей не склонен ни к творчеству, ни к инновациям. Сталкиваясь с непривычными вызовами, он, если не удаётся пересидеть, переждать и вообще ничего не делать, поступает как его предки, т.е. исполняет то, что санкционировано культурной традицией. Если это не помогает – просто бежит от проблемы в попытках сменить место обитания. Если же и это не спасает, то такой человек просто умирает. Либо тихо и умиротворённо, либо напоследок «взбрыкнув», в перспективе уступая место эволюционным наследникам. В обществах, где не умеют слушать и слышать «неправильных» – суть творческих маргиналов, иных исходов не бывает. И такой исход для подавляющего большинства обществ нормален и типичен. Просто воспитанный на идеях прогрессизма интеллект замечает и оценивает в истории лишь то, что демонстрирует кумулятивное качественное развитие. Остальное – неинтересно. Это балласт, придаток, инерционный фон эволюционной динамики.

 Если оставить за скобками исторический «черновик» Античности, то единственной в истории культурной системой, разительно поднявшей статус творческого меньшинства, стал Запад. Результат сказался мгновенно: невиданная в истории динамика и пятисотлетнее господство в мире[5]. Однако декларации о том, что современное западное общество нацелено на безграничное развитие творческой личности, справедливы лишь отчасти. Вольное или невольное лицемерие здесь кроется в том, что общество потребления ориентировано не на творца, а на потребителя. В целях обуздания творческой личности с её подозрительными диссистемными инновациями культура использует механизмы рынка. Он-то, в конечном счёте, и осуществляет отбор. Неординарность и даже гениальность, не вписывающаяся в рыночную конъюнктуру, не востребована и отвергаема системой. Исключения случайны. Можно уверенно сказать, что и в самом динамичном и личностно ориентированном западном обществе продукция творческого меньшинства продолжает жёстко фильтроваться и отбраковываться культурой. Сами же творцы, хоть и не маргинализируются, как в иных системах, но положение их сведено к служебному. Положение это, правда, отнюдь не сводится лишь к созданию избыточного разнообразия на периферии системы: для чего-нибудь когда-нибудь да сгодится. Однако эта категория людей по-прежнему отчуждена от принятия важных общезначимых решений. Да, западная культура создаёт специальные «заповедники», где бы одарённые личности могли учиться и творить в наиболее благоприятных условиях. Но система одаривает их благожелательной улыбкой лишь до тех пор, пока они создают востребованный культурой продукт, т.е. то, что культуре нужно для поддержания и развития её системных качеств. Иными словами, способствует успешному горизонтальному эволюционированию системы. Если же личность вольно или невольно начинает создавать продукт диссистемный – всякая благожелательность исчезает мгновенно. Так система защищается от давления вертикального вектора эволюции или просто деструктивных смыслов.

 Нынешний глобальный кризис (а не только закат логоцентризма) ставит на повестку фундаментальное изменение всей сложившейся на протяжении тысячелетий системы отношений между человеком и культурой:

 – эволюционный фронт уплотняется, и пространством развития теперь становится сфера человеческой ментальности;

 – традиционный набор противоречий между человеком и обществом отчасти снимается, отчасти рутинизируется, размывается и ослабевает. Инициирующая системное развитие борьба из этой сферы уходит, а управляющие человеческими страстями мифологемы не порождают ничего нового. Эволюционирование здесь возможно только горизонтальное;

 – фокусом вертикального развития становится сам человек, его ментальная сфера. Это вполне закономерно: завершение видовой эволюции человека в верхнем палеолите ознаменовало переход вертикального вектора эволюции в область истории – системной самоорганизации человеческих сообществ. На нынешнем же витке «большой» эволюции вектор вертикального развития смещается в область самого человека, но не в физическом, а в культурном его модусе, т.е. в сферу его ментальности. А бывшее до того глобальным противоречие социального и индивидуального отодвигается в фон;

 – актуальным становится не просто дифференцирование культурно-антропологических типов по их ментальным конституциям[6], но и глубокое преобразование отношений между ними.

 Коль скоро основой наступающей эпохи служит всеохватный принцип усложнения, понимаемого как перманентный и самоценный процесс, никуда не уйти от признания того, что авангардом фронта усложнения служат лишь те самые 5–7%. Общественный статус этих людей необходимо кардинально изменить. Они более не могут играть пассивную роль ресурса, пусть даже сколь угодно ценного. В руках культуры, озабоченной прежде всего задачами системного самосохранения, работают такие механизмы социальной селекции, когда важнейшие для общества решения принимают ориентированные именно на эти задачи институты и соответствующие им субъекты. Оцените шансы какой-нибудь ярко, творчески, а главное, инновативно-сложно и диссистемно мыслящей личности пробиться в большую политику, в руководство ТНК, крупнейших банков и т.д. Таких система нещадно отбраковывает ещё на дальних подступах, а если в виде исключения и принимает (обычно не от хорошей жизни), то на очень жёстких условиях, предварительно приручив и многажды проверив.

 При нынешнем положении дел немногочисленные «умники» в редких случаях поднимаются выше советников, консультантов, экспертов. И как бы ни было велико их влияние, ключевые решения принимают не они. Глядя же на тех, кто эти решения принимает, вспоминаешь давнюю поговорку. Про то, что караван не может двигаться быстрее, чем самый медлительный верблюд. Наступающая эпоха не может себе этого позволить.

 Сейчас ресурсно-вспомогательное положение «умников» нередко способствует их деградации. Простите, но я не могу называть леволиберальную университетскую профессуру (особенно в США) интеллектуалами без кавычек. В ряде случаев лучше бы туповатые, но хитрые спинным мозгом политики их вовсе не слушали. Чего стоят самоубийственные и, извините, совершенно идиотские идеи мультикультурализма и заселения Европы мусульманами. Но, как известно, не ошибается тот, кто ничего не делает. Повышение внутренней конкуренции самих «интеллектуальных сообществ», возрастание их прямой социальной ответственности на порядок ослабили бы поток вредных и завиральных идей. А главное, окончательные решения должны принимать не важные дяди в правительстве или в правлении мегабанков, а сами интеллектуальные группы на основе внутренней перекрёстной экспертизы. Проще говоря, наступающая эпоха требует перехода политической власти в руки профессиональных интеллектуалов (без кавычек). Они должны стать принимающей решения инстанцией, а нынешний политический класс – поменяться с ними местами, стать «приводным ремнём».

 Только так можно сравнительно мягко «снять» заводящую развитые общества в тупик систему представительной демократии[7] и обеспечить непрерывную кумуляцию сложности, и главное – внешнюю защиту самого мира сложности. А там, где к сложности придётся принуждать, там уместно говорить, не побоюсь этого слова, и о диктатуре интеллектуалов. Принуждение к сложности – насилие? Да! В истории стоять на месте нельзя: если не идёшь вперёд, двигаешься назад. Выбор невелик. Если не принуждать к сложности, сам будешь принуждён к простоте.

 Вообще, воля к насилию неустранима, как и сама воля к жизни. Угасает насилие – угасает и жизнь[8]. А разделить формы насилия можно разве что так: есть насилие как проявление агрессивной силы экспансии, а есть насилие как сила, ей противостоящая, сдерживающая. Остальное – лишь внешние различия форм.

 Альтернатива втягиванию в мир сложности – застревание в прошлом с неизбежной стагнацией, исчерпанием ресурсов, деградацией и распадом. И нельзя отнимать у не-западных обществ эту альтернативу! Прежде всего, следует отделить те общества, которые не хотят усложняться, от тех, которые усложняться, быть может, и хотели бы, но не могут[9]. Те, что не могут, – отрезанный ломоть. Они, говоря словами Гегеля, «предоставлены собственной диалектике». Не надо навязывать им развитие, воспитывать, тянуть за уши к прогрессу, учить, опекать, подкармливать. А главное, чтобы однажды не натолкнуться на «обезьяну с гранатой», не давать им высоких технологий. Пусть живут как хотят, как могут. Или не живут вообще. Каждое общество заслуживает нелицеприятного диалога с эволюционным законом.

 С теми обществами, которые хотели бы стать на путь сложности, но почему-то не получается, дело обстоит труднее. Создание особых планов и программ для таких обществ – вот достойная задача для интеллектуальных сообществ. При этом глупости вроде vox populi – vox Dei надо решительно отбросить: обыватель нигде и никогда не проголосует за сложность. И не надо принуждение к сложности лицемерно выдавать за свободное волеизъявление электората. Кстати, в обществах, ставших на путь сложности, популизм, любого рода идеология ремифологизации, демагогические манипуляции обществом, и в особенности массовым сознанием, должны быть объявлены преступлением и строжайше пресекаться.

 Это, конечно, самая общая схема. В любом обществе существуют слои или хотя бы группы, ориентированные на усложнение. Однако «много званых, но мало избранных». Как быть с обиженными историей «зваными» – общего рецепта нет. Любые решения здесь опять же должны выводиться не из абстрактного общего правила, а из конкретных обстоятельств.

 Понимаю, что призыв к отказу от антиэкологичной и по сути самоубийственной постхристианской гуманистической антропологии вызовет у моих оппонентов жгучее желание наклеить на меня ярлык социал-дарвиниста. (Ярлыки нациста, фашиста, расиста и колониалиста мне уже присвоены.)

 Спешу оговориться: ничего общего с социал-дарвинизмом мои убеждения не имеют. Грубо говоря, социал-дарвинизм – это культ силы и признание единственного права: права сильного. В соответствии с тем, как «новая антропология» понимает законы эволюции, «соль земли» есть не сильнейшие, а – сложнейшие. Они и создаваемые ими социокультурные институты и структуры – суть носители новых качеств, позволяющих решать неразрешимые проблемы прежних систем. Поэтому приоритет выживания – сложнейшим, помощь и содействие – сложнейшим, равнение – на сложнейших. Сложность, а не сила – стержневая ценность развития. Здесь самая трудная и ответственная задача – распознать ростки грядущей сложности, когда они ещё едва заметны, точечны, маргинальны, когда враждебное давление инертной материнской среды во главе с «сильными» грозит эту нарождающуюся сложность задавить и затоптать. Человек не в силах изменить законы эволюционной самоорганизации. Но он способен стать на одну из сторон в естественных и неизбежных эволюционных противоречиях, или, иначе говоря, участвовать в конфликте структур. Впрочем, большинство и так в них участвуют – неосознанно, как пассивные объекты приложения безличных самоорганизующихся сил. Будь это участие осознанным, многие, вероятно, выбрали другую сторону конфликта.

 Социал-дарвинизм отвергает мораль, заменяя её всеоправдывающей волей к жизни и насилию. Новая антропология не аморальна. Мораль и закон, напомню, понимаются как универсальные для культурно-исторической эволюции[10] механизмы ограничения спонтанной силы перманентного расширения, экспансии, присвоения ресурса. Поэтому моральное измерение общественного существования необходимо и неустранимо. Иное дело, что мораль окончательно лишается всяких метафизических коннотаций и религиозных подпорок, без коих в логоцентрической культуре она, давайте признаем это, чувствует себя плоховато. Но коль скоро в современном мире формы экспансии, агрессии и «эгоизма структур» многообразны и изменчивы, то, стало быть, и силы, их ограничивающие, загоняющие в устойчивые формы – суть мораль и закон, – тоже вынуждены быть гибкими, динамичными, релятивными и конвенциональными. Здесь уже нет места нелепым и неуклюжим догматам средневекового панэтизма. Для средневекового логоцентрика панэтизм был скрепой мироздания, для современного, даже «самого логоцентрического» человека мир стоит на совершенно иных основаниях. Впрочем, волна архаизирующей варваризации в своём безумном откатном движении уже прошла уровень средневекового панэтизма и морализаторства, вплотную приближая распадающееся сознание к уровню этно-племенной морали, хотя бы и под религиозной вывеской. Это и есть контрэволюция. Борьба с ней, как и некоторые другие аспекты культурного существования человека и общества, морального измерения не имеет, и соответственно не может оцениваться в этических категориях.

 Исторический опыт показывает, что обвальная архаизация сознания необратима. Это значит, что агрессивный поборник упрощения неисправим и ненаучаем. Его нельзя умиротворить, задобрить, уговорить, убедить, прикормить и т.п., не говоря уже о том, чтобы чему-то научить. С ним даже бесполезно разговаривать. Между упрощением и усложнением никакого компромисса быть не может. Кто-то должен уйти, определив тем самым вопрос о том, победит ли вертикальный эволюционный вектор в этой именно точке исторического времени-пространства. Это не социал-дарвинизм, но это борьба, в которой нет места абстрактному гуманизму и абстрактной либеральной (постхристианской) антропологии. Или сложность сумеет за себя постоять, или развитие остановится, что автоматически приведёт к стагнации, эрозии общества, вырождению и депопуляции его членов и скорой смерти всей культурной системы[11]. Именно это несёт миру нынешняя волна контрэволюции, и отнестись к этому следует со всей серьёзностью.

 Победа принципа усложнения была бы закономерной, но она не гарантирована. Поступательное нарастание сложности может быть надолго остановлено на любом этапе эволюции. И, похоже, этот судьбоносный вопрос пока «на небесах» не решён.

 Но что принесёт человечеству очередной прорыв к сложности? Во имя чего следует бороться, ломая и отбрасывая худо-бедно сложившийся уклад, привычки и ценности? Счастье? Нет, счастья, как всегда, не будет. С этим логоцентрическим мифом развитое современное сознание уже готово, кажется, расстаться навсегда. Тогда что же будет? Я не провидец и темы прогнозов не люблю. Но можно предположить, что контуры культуры будущего станут определяться сворачиванием фронта эволюции внутрь самого человека, точнее, его ментальной сферы. Как всегда, произойдёт разделение мирового культурно-цивилизационного сообщества на динамично эволюционирующую (вертикально) и усложняющуюся часть, с одной стороны, и всё остальное – с другой. Остальное – пёстрый конгломерат пройденных эволюцией и застывших форм, способных эволюционировать лишь в горизонтальном направлении, т.е. адаптироваться к меняющимся условиям среды и тем или иным образом специализироваться. Эти общества останутся доживать в своих вчерашних мирах, и пропасть, отделяющая их от новой системы, может оказаться непреодолимо огромной.

 Главным событием, определяющим уровень сложности новой системы, могло бы стать соединение электронных и нанотехнологий с глубоким проникновением в «кухню» человеческого мозга: его функции, настройки и т.д. Пока интернет не более чем сеть. Но если он преобразиться в пространство, в которое психика будет включена постоянно, можно будет говорить о рождении нового типа человека. При этом отпадает, снимается, теряет актуальность широкий круг прежних социокультурных противоречий: между социальным и индивидуальным, общим и частным и т.д., в разы вырастет независимость от природных ресурсов, и борьба за них станет гораздо менее актуальной. Признаюсь, никогда не любил научную фантастику и основанные на ней технократические прогнозы. Но здесь не обойтись без термина киберпространство, в данном случае обозначающего технологически удвоенную среду культурного существования человека.

 Сказанное не следует понимать как очередную научно-техническую утопию. Новое качество не парадиз: возникнут другие противоречия, по-своему не менее острые и драматичные. Но зато не будет старых. Вернее, они вкупе с громадным историческим балластом останутся, но лишь для тех, кто не попал на поезд вертикальной эволюции. Их будет большинство, но это неважно. Так всегда и бывает. И большинство это будет, повторюсь, предоставлено своей собственной диалектике. Будет ли эта диалектика более радостной и мирной? Если только эволюция себе не изменит, вряд ли. В мире, отпавшем от фронта вертикального развития, продолжатся борьба за ресурсы и прочие гео-реал-политические бодания, но всё это будет происходить уже после конца истории, хотя и не по Фукуяме. Прогнозировать, как будет проходить в этом мире борьба за «русское наследство», каковы будут цены на энергоносители и индексы экономического роста, – трудно, скучно и лично мне совершенно неинтересно.

 Но чтобы как-то связать вышеозначенную фантазию с приземлённой действительностью, можно набросать некую общую схему. Главный фронтир пройдёт (уже проходит) между авангардом вертикальной эволюции в лице некоторой части евроатлантической цивилизации и частично странами АТР, с одной стороны, и объединёнными силами уходящего из истории логоцентризма. Ему некуда отступать, и этот бой для него поистине последний и решительный. Авангард логоцентрических сил – активно наступающий исламофашизм, за спиной которого выстраиваются многочисленные «родственные души», не приемлющие принцип усложнения. Все они, независимо от идеологической и мировоззренческой окраски, делают ставку на архаизацию и ремифологизацию сознания.

 Итак, вопросом выживания нарождающейся новой культурной системы оказывается вопрос принуждения к сложности. Принуждения тех, кто способен к усложнению, и сдерживание тех, кто к нему неспособен и активно ему противостоит. Отсюда вытекает несколько самых общих правил:

 – не вмешиваться во внутренние конфликты упрощенцев, не разнимать варваров, если их конфликт не представляет угрозы для нового, постлогоцентрического мира;

 – никак и ни в чём не помогать новым варварам (упрощенцам) и, главное, отсекать их от высоких технологий. Убивают друг друга? Пусть убивают! Мрут с голоду? Пусть мрут! Рвутся в сытные края? Депортация! Пусть сами устанавливают желаемый социальный порядок в своих странах;

 – на террористическое насилие отвечать насилием, в том числе и военным, а не улыбками, переговорами и выделением средств «на развитие».

 А чтобы не мучили всякие вздорные комплексы, вбитые в западные головы леволиберальным дискурсом, следует чётко провозгласить:

 – война – нормальная и естественная форма разрешения конфликтов;

 – цивилизация сложности может и обязана себя защищать всеми доступными средствами;

 – победа не есть позор и постыдство;

 – к врагу цивилизации следует относиться как к врагу, а не как к заблудшей овце, которую можно научить, умиротворить и задобрить;

 – в ситуации эволюционного прорыва (как, впрочем, и всегда) есть вещи поважнее мира, поважнее бизнеса и поважнее отдельно взятой человеческой жизни.

 Нравится это или нет, но эпоха послевоенного гуманизма, эпоха, породившая идею либерального рая и конца истории (Ф. Фукуяма) ЗАКОНЧИЛАСЬ. Никакая глупость и демагогия не помогут пересидеть новый исторический виток в благополучной зоне комфорта. Швыряйте в меня сапогами, плюйтесь, возмущайтесь, злитесь. Здесь бы к месту пришлись слова Гамлета: «Из жалости я должен быть суровым. Несчастья начались, готовьтесь к новым».

 [1] Одно из известных высказываний радикальных исламистов.

[2] Тогда почему не идут со своими проповедями ненасилия к противоположной стороне? Их предпочитают гладить по головке, всячески ублажать и умиротворять как существ неразумных, а потому достойных лишь жалости и сочувствия. Такая избирательная толерантность стала уже донельзя омерзительной.

[3] Вот почему, в частности, нельзя навязывать таким странам отмену смертной казни.

[4] Это слово здесь не следует понимать в строго научном смысле и связывать с генными теориями.

[5] Для сравнения: мусульманское господство в зрелом Средневековье не было всемирным.

[6] Разработать научно обоснованную методику дифференцирования, повторю, большой проблемы не составляет.

[7] О кризисе представительной демократии написано много, и потому не стану лишний раз о нём говорить.

[8] Примечательно, что чем более травоядными и мягкотелыми становились общественные отношения на Западе в послевоенные десятилетия, тем явственнее повышался уровень компенсаторно-сублимативного насилия в массовом кинематографе и соответствующей ему литературе. Что-нибудь подобное «Техасской резне бензопилой» и т.п. годах в 1960-х было и помыслить невозможно.

[9] Разговор о том, чем обусловлено такое различие, исключительно важен и долог. Именно поэтому выносим его сейчас за скобки.

[10] В древности ни мораль, ни закон не были формализованы и не имели собственных институтов. Но это означает лишь то, что их функции исполнялись иными, более синкретичными культурными регулятивами: ритуалом, традицией, обычаем, санкцией сакрального авторитета и т.п.

[11] Не стану здесь отвлекаться на многочисленные примеры из истории.