ГЛАВА 1 

ТЕЗИСЫ К СМЫСЛОГЕНЕТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ЭВОЛЮЦИИ.

Размышления о современности, хотим мы того или нет, с необходимостью подводят к анализу общих эволюционных законов. Такой анализ необходим, независимо от того, как относиться к самой идее эволюции и к самой идее существования общих законов. 

Эволюционные теории многочисленны и многообразны. Единой и общепризнанной среди них нет, и появления таковой не предвидится. Поэтому соотнесение смыслогенетической эволюционной концепции с другими позволю себе оставить для более академического разговора и перейду сразу к предельно краткому изложению основных положений.

Впрочем, без кратного методологического введения не обойтись.

С целью связать в общем контексте эволюции Культуры  психическое/ментальное начало с историческим, смыслогенетическая теория, лежащая в основе этого исследования, выдвигает медиационную парадигму, которая интерпретирует коэволюцию имманентного развития человека как культурного существа и его «внешнюю», коллективную историю – историю системно-институциональных структур культуры. Интерпретация эта основана на обращении к сферам, традиционно не относящимся к гуманитарно-историческим наукам: прежде всего к современной квантовой механике (КМ) и приложений её выводов к таким срезам реальности, как космологический, биологический, нейрофизиологический и психический. Приведу важнейшие принципы и установки смыслогенетического подхода, которым я намерен следовать в этой книге, не погружаясь в их подробную разработку.

● Культура – не инструмент или способ решения человеком своих адаптационных или иных задач, а саморазвивающаяся система, встроенная в эволюционную пирамиду универсума. Проблемы адаптации человека к условиям существования – всего лишь внутренний момент системного развития культур, т.е. одно из его (развития) условий, но никак не цель. 

● Мир, который в КМ называют импликативным (ИМ, термин Д. Бома)в философии – трансцендентным, в ненаучном обыденном употреблении – запредельным (тонким, параллельным, потусторонним и т.п.), есть не фикция ума, лишённая онтологии эпистема или мифологический образ, а реальность, хотя и не данная человеку в непосредственном восприятии. Характер взаимоотношений между этой реальностью и сознанием не описывается с помощью субъект-объектных диспозиций. Вопрос об онтологии запредельного мира к теме этой книги не относится. Поэтому говорю об этом лишь вскользь, сознательно уходя от подробных разъяснений.

● Структурной единицей и первичным элементом-носителем всякой культуры выступает смысл. Смыслообразование – продукт особого психического режима, обусловленного самонастройкой нейродинамической системы/психики в ответ на вызовы эволюционной болезни антропогенеза. Способность порождать смыслы качественно отличает человека от животного. Таков ответ смыслогенетической теории на «антропологический казус» современной науки (прежде всего, этологии), ретуширующей качественную границу между человеком и животным.

● Культура/культуры, как и любая вовлечённая в эволюцию системы, будь она абиотической или живой, обладает полевыми свойствами и способностью к нелокальным взаимодействиям. Субстратом, т.е. первичным сетевым элементом культурного поля, служит сфера человеческой ментальности.

● Культура обладает имманентной субъектностью. Притом, что ее носитель человек, от последнего принципы её самоорганизации не зависят и не выводятся из его сознания и жизненного мира.

● Историческая эволюция понимается как последовательная и направленная смена как локальных культурных систем (ЛКС), так и макросистем. Основаны же эти изменения на имманентной трансформации ментальных конфигураций и, соответственно, типов человека как культурно-исторического субъекта. При этом тип ментальной конституции человека и тип культурно-исторической организации находятся меж собой в отношениях сложной корреляции. Из этого положения, суть которого будет разворачиваться в последующем тексте, следует ряд частных методологических установок.  

● В реконструкции исторических форм смыслогенетическая теория придерживается принципа восхождения от когнитивных схем  к ментальным структурам, и от них – к социокультурным практикам и, наконец, к отдельным культурным феноменам. Таким образом, культурная реальность разных исторических эпох постигается на основе реконструкции когнитивных схем соответствующего исторического субъекта.

● Притом, что эволюция нелинейна,  общая направленность у нее имеется, а потому принцип детерминизма остается в силе. Другое дело, что само понятие детерминизма нуждается в переосмыслении. Для описания эволюционной нелинейности вводятся эпистемы диффузной причинности и переменного доминирования смыслов. Вообще, подход к проблеме детерминизма строится прежде всего на отказе от примитивной антиномичности: либо царство случайности, либо всё предопределено. В синхронном историческом срезе, разные общества находятся на разном уровне детерминизма. Зависит он от многих факторов, связанных с особенностями культурно-исторического опыта, но прежде всего, от стадии имманентного системного развития ЛКС. Чем длиннее её история, тем выше предопределенность будущего выбором, сделанным на исторических развилках прошлого; ведь каждый акт такого выбора сужает поле возможных альтернатив. Соответственно, самый низкий уровень детерминизма и абстрактной свободы исторического выбора наблюдается у ЛКС/народов, только начинающих самостоятельный путь в истории. Что же касается общего уровня предопределённости в глобальном измерении, то он определяется сложным контекстом взаимодействия ЛКС с разным уровнем детерминизма. Анализ количественно-качественных характеристик итоговой амальгамы и образующих её компонентов мог бы стать отдельным исследовательским направлением. 

● Категорически отвергается экзогенетический перекос в объяснении культурно-исторической динамики; большее значение придаётся автоморфическим факторам.

● При всем многообразии культурно-исторических форм, в развитии Культуры как эволюционирующей системы прослеживается некий мейнстрим (см. ниже). Из того, однако, не следует верность  классически-эволюционистского положения о том, что все народы  в своём развитии проходят одинаковые стадии.

● Потому категорически отвергаются идея культурно-антропологического единства человечества и сам концепт абстрактного «философского» человека.

Остаётся добавить, что смыслогенетическая теория отказывается от формулирования своих методологических оснований в архаической дихотомии идеализм – материализмОб этом не стоило бы даже и говорить, если бы не традиция безосновательного увязывания эволюционизма как такового с материалистическим мировоззрением, а также укоренившейся дурной привычки делить культуру на материальную и духовную. 

Размежевание с некоторыми традиционными подходами не означает, разумеется, что исследование культур начинается с tabula rasa. Напротив, опыт самых разных исследовательских направлений привлекается очень широко, а некоторые тезисы могут даже послужить девизом. Например, «Открытие законов развития культуры – вот конечная цель антропологии». Столь же определённо и согласие и с идеями Л. Уайта о том, что культурная эволюция представляет собой закономерный процесс, и что культуры  суть системы и, «чтобы понять культурные системы как частности, нужно иметь представление о системах вообще». Иное дело, что и законы развития культуры, и культурную системность, смыслогенетическая теория понимает по-своему. И хотя принцип системности, переносящий познавательный интерес с предметов как таковых на их взаимосвязь, в полной мере принимается, само понимание культурной системы  в русле смыслогенетического подхода достаточно специфично.

Также представляется принципиально важным стремление избежать трёх пар крайностей:

– отвлечённого философского спекулятивизма и узости предметно-эмпирческого фактографизма,

– утилитаризма и «спиритуализма»,

– механистического рационализма (МР) и паранучного мистицизма.

Итак, после лапидарного методологического пролога, перейду к ключевым тезисам.

Культурно-историческая эволюция в оболочке материнской биосистемы Земли  – отнюдь не венец всей эволюции мирозданья, а один из не определимых стадиально её этапов. Поэтому, если исходить из того, что конечные цели всегда задаются для системы извне, то можно сказать, что никакой конечной цели культурно-историческая эволюция не имеет. Во всяком случае, ничего сказать о ней, оставаясь человеком, нельзя. Она имеет лишь общую направленность, определяемую глобальными эволюционными векторами (ГЭВ), устремлёнными к наращиванию:

– сложности,

– дифференцированности,

– самости/субъектности,

– сжатию темпов и пространства эволюционирования. 

Векторы эти возникают не внутри систем: будучи по отношению к ним (системам) трансцендентны, они проявляются, «прорастают» в их материале и «сквозь» него. Но формы и структуры в любых системах всегда ограничены и конечны. Поэтому ГЭВ не прекращают своего на них давления, стремясь найти наименее специализированные, ибо высоко специализированные формы к магистральной эволюции неспособны.  Наименее же специализированные «выталкиваются» ГЭВ на следующий системно-эволюционный уровень, где их (ГЭВ) названные устремления достигают своего более полного (но не окончательного) воплощения. Особенно важно, само эволюционное движение, понимается двояко: как двунаправленное: образно говоря, горизонтальное и вертикальное. В этом постулате – кардинальное отличие смыслогенетической концепции от других. Горизонтальная эволюция – путь вписания эволюционирующих форм в среду: адаптация и специализация форм. Вертикальная – скачковый прорыв на стадиально следующий уровень самопроявления ГЭВ, не только не совпадающий по своей направленности с задачами адаптации форм, но и, как правило, им противоположный – «перпендикулярный». Локальные прорывы вертикальной эволюции происходят на внутрисистемных уровнях. Глобальные –  создают сопряжения между системами: материнскими и дочерними.

Таким образом, важно подчеркнуть, что помимо горизонтального эволюционирования в сторону адаптирующих к среде специализаций, есть и движение вертикальное, устремлённое к скачковым воплощениям новых системных форм, воплощающих следующий уровень кумуляции ГЭВ: сложности, дифференцированности, самости и плотности фронта развития. Для такого прорыва ГЭВ рано или поздно находят в материнской системе наименее специализированные формы и, фокусируя на них давление, создают своего рода воронку вертикального эволюционирования. Первоначально, в неё затягивается максимальное количество родственных форм, объединённых общим движением к новому системному качеству. Но по мере сужения воронки, большинство «соскакивает», отсеивается и, застревая между вертикальным и горизонтальным типом эволюционирования, теряет жизнеспособность. Они оказываются лишними как для новой, так и для материнской системы и толком не вписываются ни в ту, ни в другую и кризисных ситуациях умирают первыми.. Такова печальная судьбы переходных форм. 

Так, в антропогенезе, генезис гоминид сопровождался активным вымиранием переходных форм: крупных прямоходящих приматов и ранних предчеловеческих форм. Вымирание переходных и эволюционно «незавершенных» видов продолжалось и позднее, пока не появился полностью системно завершённый подвид, знаменующий максимально возможное воплощение ГЭВ в материале биосистемы – homo sapiens sapiens.Те же, кто не был вовлечён в воронку вертикальной эволюции, например, антропоиды, пережили всех хабилисов, питекантропов, гейдельбергских людей и даже неандертальцев. Они вовремя «соскочили с поезда» вертикальной эволюции, не будучи морфологически и психически им преобразованы, вписались в фарватер эволюции горизонтальной (адаптирующей). Та же закономерность действует и в эволюции социокультурной. Те, кто двигается курсом вертикальных ароморфозов, но так и не совершает прорыва – первые кандидаты на вымирание, поскольку нового системного качества они так и не достигают, но утрачивают при этом адаптивный потенциал. 

Одним из величайших вертикальных ароморфозов в истории была осевая эпоха или в наших терминах, напомню, эпоха Дуалистической революции. Одним из важнейших признаков вертикального эволюционного прорыва является антропологическое содержание трансформации некоторых ключевых, определяющих весь строй культурного сознания мифологем. А именно: степень и характер увязывания новообразуемого  духовного Абсолюта с антропным началом. В этом направлении от Буддизма до Античности  и от Зороастризма до Христианства и Ислама совершался вертикальный прорыв к новой культурно-цивилизационной системе. Но эволюционного финиша достигла лишь одна, в которой антропное начало поднялось до доктринально выраженного атропологического максимализма. Ею стала культурно-цивилизационная система Западного Христианства. Остальные участники движения внутри воронки либо на том или ином этапе соскочили в горизонтальное эволюционирование (некоторые восточные культуры), либо застряли в бескачественной неопределённости (восточно-христианские культуры: Византия, а затем Русь/Россия). 

Новое системно качество делится внутри себя на две стадиальные фазы: логоцентрическую и личностную. Второй фазы достигло лишь Западное общество, совершившее в эпоху Ренессанса и Реформации Революцию личности. Иными словами, лишь Запад в полной мере завершил великий эволюционный переход и, пройдя отмеренный путь до конца, упёрся в границы системной формы. Сейчас он переживает кризис распада как логоцентрических, так и личностных форм  культурного бытия. В этом и коренится эволюционная причина нынешнего системного кризиса, о котором у нас идёт речь. 

Такое положение дел совершенно закономерно. Рано или поздно вертикальный вектор, тормозится горизонтальными специализациями, вязнет в материале, и тогда эволюционная ветвь вступает в режим горизонтального развития. Когда же и горизонтальное развитие исчерпывает свой потенциал, наступает фаза не-эволюционных изменений. В зависимости от эволюционного контекста: от медленной деградации до быстрого вымирания. Остановка вертикального развития,  может быть вызвана как свойством самого материала вкупе с внешними средовыми факторами, так и факторами внутренними. Речь идёт об исчерпании потенциала вертикальных структурно-конфигуративных ароморфозов, которое в любой системе рано или поздно наступает.  

Например, античный человек не мог, даже при всём своём старании, постепенными эволюционными шагами преобразоваться в человека средневекового. Исчерпав потенциал внутреннего системного эволюционирования, Античность, должна была умереть и разрушится. И лишь из её деструктированного материала образовался гумус, на котором новым кустом ветвей развития произросла культура христианского Средневековья.  

Дискретно-поступательная последовательность вертикальных ароморфозов делает эволюционное движение итеративным: фазы доминирования горизонтального адаптициогенеза сменяются скачковыми вертикальными прорывами, после чего новые системные формы развиваются в материнской среде, а горизонтально-адаптационный режим, в который они вынуждены входить, придаёт им максимально доступное в этой среде разнообразие. Эволюционный куст – метафора системного качества – конфигуративной матрицы или паттерна. Выход за её пределы возможен лишь путём межсистемного вертикального ароморфоза, который снимет (в гегелевском смысле) предыдущую системную форму. Таким образом вертикальные ароморфозы делятся на внути- и межсистемные. Итеративный ряд внутрисистемных вертикальных скачков всегда, в конце концов, приводит к скачку межсистемному, когда снятию подлежит весь куст. Но до точки снятия доходит, как правило, лишь одна ветка из изначально пышно эволюционирующего куста: остальные заходят в тупик и отсыхают «по дороге». Впрочем, до «тепловой смерти» от старости доживают далеко не всё ЛКС (напомню – локальная культурная система). Большинство умирает смертью насильственной. 

Никаких общих эволюционных изменений для всего человечества в целом не существует; каждая ЛКС пребывает в собственном эволюционном контексте, а также, на разных стадиях собственных циклов развития. Попытки вывести образ некоей равнодействующей эволюционного движения для всех обществ сродни вычислению средней температуры тела больных в палате, включая морг. В этом же ряду эволюционистские (в смысле эволюционисткой школы XIX в.) предрассудки о том, что все народы в своём развитии проходят одинаковые стадии, а исторически преходящим факторам и ценностям придаётся универсальный статус. Прогрессистское сознание никак не желает примириться с тем, что каждый культурно-антропологический тип имеет заданный конфигуративным паттерном (или, метафорически говоря, генотипом), специфический modus operandi культурного существования и, соответственно, свой потолок развития. Более простой тип может адаптироваться к жизни в соседстве с более сложным и в русле адаптирующих специализаций позаимствовать у него разнообразные элементы опыта и технологии. Но его системное качество – структурно-конфигуративное ядро на следующий уровень системной сложности не поднимется ни при каких обстоятельствах. У крокодилов никогда не отрастают крылья, даже если тому способствуют условия среды. Иначе говоря, разбег адаптационных изменений не может выйти за рамки конфигуративного паттерна, а новые формы, в соответствии с принципом типологизма, рождаются целиком и сразу.

Природа системных качеств в социокультурной истории двояка: с одной стороны, они принадлежат ЛКС или их группам, а с другой – человеческой ментальности и культурно-антропологическим типам. Сложность корреляций между первым и вторым – одна из ключевых проблем эволюции культур и самого человека и источник непреодолимого конфликта структур. Его сердцевина – стадиальное несоответствие новых, порождённых вертикальным вектором системных форм и структур материнской среды, в которой они (новые формы) вынуждены существовать. 

Отмечу ещё один очень важный момент. В эволюции Вселенной, среди прочего, действуют две противоположные силы: сила экспансии, бесконечного в тенденции расширения, безграничного роста и т.д. и сила этот рост ограничивающая и замыкающая структуры и системы в локальные формы. В Культуре эти силы представлены неизбывным стремлением к агрессии, расширении жизненного пространства и борьбы за ресурсы, с одной стороны, и с другой – силой, ограничивающей все эти устремления. Главными средствами ограничения служат закон и мораль. Отсюда вытекает важный вывод о естественной оправданности того, что не находит оправдания морального – агрессии и стремления к безграничной экспансии. Своего рода эволюционная теодицея. Мораль, и тем более, закон и право лишаются последних остатков сакральности и метафизичности. Они – не более чем исторически обусловленные и преходящие формы, ограничивающие безудержное в тенденции неизбывное стремление к экстенсивному расширению структур и систем. Человеческое тщеславие, жадность, жестокость, фанатизм, кровожадность, «похоть власти» (Августин) и прочие свойства человеческой природы, с которыми мораль до недавних пор тщилась бороться до полной победы служат приводными ремнями этой универсальной тенденции к расширению и экспансии. Впрочем, и сейчас, абстрактное неприятие любого насилия, стремление «выполоть его сорняки» из общественной и личной жизни выдаёт непонимание того, какие глубокие корни его (насилие) подпитывают. Корни эти уходят в сверхчеловеческую глубину общеэволюционных уровней. Поэтому  пора, наконец, перестать рассматривать закономерное и естественное столкновение эволюционных сил в ложной оптике метафизической борьбы добра и зла. Речь не идёт об отказе от закона и морали. Просто надо осознавать, что они условны, относительны и действовать они могут не иначе как локально – здесь, теперь и так. И, раз и навсегда, оставив абсолютистские морализаторские претензии, «без гнева и пристрастия» заняться постижением текущего эволюционного контекста. И тогда, быть может, будет получен ответ на вопрос: что должны и что могут сделать мораль и закон, дабы продлить жизнеспособность данной ЛКС. В некоторых случаях – ничего не могут, и только беспрепятственная экспансия какой-либо социальной силы (извне или изнутри – неважно) способно привести к «переформатированию» системы. Плохо? Травматично? Да! Но, как заметил ещё Гегель «человеческая история не есть арена счастья». Слабое утешение. Но другого нет, да и заслужено ли? 

Из того, что эволюционная самоорганизация надморальна, не следует, на неё уместно ссылаться для оправдания бытового и политического аморализма и правового нигилизма. Человеческое измерение жизни всегда, так или иначе, подчиняется соответствующим регулятивам, среди которых закон и мораль – первые и неотменяемые. Пока человек служит носителем Культуры, регулятивы эти столь же неизбывны, как и противостоящая им сила агрессии и экспансии, и даже после самых тяжёлых кризисов они, в том или ином виде, восстанавливаются. А об эволюционном измерении вопроса уместно вспоминать лишь тогда, когда речь идёт о ситуации существенного влияния человека (группы, социального слоя и т.п.) на эволюционный контекст, в который вовлечена его ЛКС. 

Формулируя эти мысли, ловлю себя на том, что заглядываю в бездну. Ведь ели они, к сожалению, будут поняты, как любые другие научно-теоретические и философские идеи понимаются всегда, то это вооружит самую опасную часть человеческих особей оправданием своих самых страшных и бесчеловечных деяний. Ведь одно дело быть безнравственным хищником, нарушая «человеческие и божеские законы», и другое дело быть им, прикрываясь эволюционным императивом. Но и не говорить об этом уже нельзя. 

В связи с этим, обозначу ещё один момент. Если в прямом столкновении на короткой исторической дистанции, как бы подтверждая социал-дарвинистские идеи, побеждает сильнейший, то в перспективе более отдалённой неизменно побеждает сложнейший. Для этого ему нужен «сущий пустяк» – выжить на ранних стадиях своих взаимоотношений со средой. Новые уровни системной сложности возникают в результате скачковых вертикальных ароморфозов. Рождённые на этих уровнях формы изначально они не имеют адаптивных специализаций и максимально чужды материнской среде. Это самый тяжёлый и опасный период их существования. Если он пройден, то можно не сомневаться: сложнейший рано или поздно вытеснит сильнейшего. Сложнейший выигрывает тем, что за счёт своей сложности владеет гораздо большим набором форм и способов адаптации, нежели сильнейший. Трудно сказать, чем бы кончилось прямое столкновение Робинзона и Пятницы. Но очевидно, что Робинзон способен адаптироваться к жизни в первобытных условия, тогда как Пятница вряд ли адаптировался бы к жизни в современном Робинзону европейском городе. 

Нарождающиеся в ходе вертикальной эволюции сложные формы всегда малочисленны. При этом большая часть из них в обществах, ориентированных на сверхценность традиции, подавляется и гибнет. Ценность инновативности как таковой – достижение исключительно Модернити. Но ценность сложности в полной мере не осознана и сейчас. Одна из причин – огромная инерция христианского, точнее постхристианского морально сознания с его дихотомией слабых и сильных. Предписывая при любых обстоятельствах и любой ценой помогать слабым и обеспечивать жизнь нежизнеспособному, эта установка не только усугубляет изначально присущую человеку  антиэкологичность, но и просто искажает картину реальности и игнорирует здравый смысл. В последнее политкорректное время эта тенденция доходит до клинического идиотизма. Упаси бог быть победителем! Победитель всегда виноват! Победи мерзавца, и политкорректные идиоты тебя тотчас заклюют! А побеждённый, будь от хоть трижды поддонок, всегда прав! Ибо побеждённый слаб, а слабый всегда прав! Ему сострадают, ему утирают слёзки, носятся с ним, как с любимым ребёнком. Причём, речь идёт не только об отдельных субъектах, сколько о группах, организациях и даже целых государствах.  

Но главное в том, что инерция мешает сменить оптику: отбросить, наконец, дихотомию сильного и слабого, заменив её на дихотомию простого и сложного. Пора понять, что эволюционные перспективы общества напрямую зависят от выживания наиболее сложных субъектных групп. И, если вопрос будущего в условиях кризиса значимостей не снят с повестки окончательно, необходимо переориентировать общество на всестороннюю поддержку тех 5-7% «непонятных» и «неправильных», которые создают наиболее системно-сложные структуры (к этому ещё вернусь в других главах).  Слов нет, в современном западном обществе генератором сложнейших инноваций живётся легче, в любом незападном. Но сейчас этого уже недостаточно. Декларации о приоритетности развития и самовыражения отдельной личности во многом так и остаются декларациями: почти всё по-прежнему решает рынок с его усреднёнными стандартами и ориентацией на обывателя. Если общество не переориентируется на сложнейших всерьёз и, найдя в себе силы распрощаться с псевдо-демократическими предрассудками, не наделит их также и  особым правовым статусом, деградация и уход и исторической арены не заставят себя долго ждать.  

Мерой эволюционного движения служит итерационный цикл. Движение эволюционирующей формы от начала жизненного цикла к концу проходит ряд стадий и подчиняется определённым алгоритмам. Изначально, порождённые вертикальным прорывов формы минимально специализированы и потому, слабы и уязвимы в инородной по сути среде материнской системы. Морфогенез определяется в борьбе вертикальных  и горизонтальных линий развития, где адаптация форм к среде знаменует постепенный переход к доминированию горизонтального принципа. Но в начале цикла, преобладает принцип вертикальный. Неспециализированность, абстрактная универсальность, новообразованных форм соответствует высокому уровню синкретической сложности и наиболее широкому диапазону потенциальных путей развития. Но, с каждым шагом адаптирующих специализаций, синкретическая сложность переходит в комплексную, а диапазон возможностей сокращается. Пик развития любой эволюционирующей формы – равновесие вертикальных и горизонтальных принципов, когда достаточная адаптированность к среде сочетается со значительным ещё потенциалом возможных путей самореализации и развития. Такие периоды знаменуют «золотые века» ЛКС и их обществ/народов-носителей. С каждым шагом усиления горизонтального принципа форма застывает, кристаллизуется, оплачивая углубляющуюся интегрированность в среду схлопыванием потенциала системных изменений. Так, платой за глубину адаптаций выступает наращивание инерции, которая и губит формы, когда условия среды меняются.

Признаки завершения итерационного  цикла таковы:

– исчерпание потенциала синкретической сложности максимальное разворачивание сложности системной,

– критический стадиальный отрыв от последней сложности  специализаций, 

– реализация (опредемечивание) всех возможных форм существования в рамках общей конфигуративной матрицы (культурного генотипа),

– переход эволюционного движения в «дурную бесконечность» инерционного адаптациогенеза,

– предельное обострение противоречия между необходимостью и невозможностью системно-конфигуративных изменений,

– неадекватность сложных специализаций меняющимся условиям среды,

– переход к не эволюционным формам изменений.

Проявление этих признаков указывает на постепенное затухание и остановку вертикального эволюционирования и стабилизацию в режиме адаптирующих специализаций. В развитых ЛКС развитие подсистем не синхронно, и потому, на подсистемных уровнях, давление вертикального принципа способно продуцировать инновационный результат даже при общей стагнации системы. Так, в стагнирующих ЛКС в отдельных сферах жизни возможны яркие инновационные феномены. Но это не меняет общего нисходящего направления. Иное дело, когда вертикальный вектор, давление которого не прекращается никогда, находит и выталкивает наименее специализированные в материнской системе формы на новый эволюционный уровень. Так рождаются новые формы, вступающие в собственный итерационный цикл. Прорывы, однако, совершаются далеко не во всех системах, но лишь на узких и локальных участках эволюционного фронта, где сходятся воедино все надлежащие условия. Для большинства же эволюционных линий, вертикальное движение за пределами пройдённого итерационного цикла, продолжения не имеет, и скорость и обстоятельства их исчезновения определяются тем, как складываются их отношения со средой и степенью удаления от вертикального фронта развития. И, разумеется, свои, иногда решающие коррективы вносят внешние факторы.

Это – общая теоретическая модель. Но, что можно сказать конкретно про Запад? Какое место занимает в общеэволюционной картине истории? Ответить на этот вопрос невозможно, не прояснив ключевого для нашего дискурса понятия логоцентризма.