Минимизировать

Воистину: земля перевернулась, подобно гончарному кругу.

Плач Ипувера. 18 в .до н.э.

ВВЕДЕНИЕ

Оценивая состояние современного мира, обычно используют слово кризис. Это неудивительно: системная кризисность всех сторон жизни налицо. Среди бесчисленных её проявлений, выделю, прежде всего, две позиции, которые мне представляются главными:

 – Фундаментальная система культуры, пришедшая на смену Древнему миру и утвердившаяся в осевую эпоху (в дальнейшем буду называть эту систему логоцентрической) исчерпывает свои исторические и смыслообразовательные ресурсы, распадается и уходит с исторической сцены,

– культурно-цивилизационной общности Запада, который сегодня представляет собой последнюю развивающуюся форму логоцентрической системы, брошен исторический вызов, осознанно и решительно отвергающий завоевания Модернити: самостояние отдельной личности, ценности свободы и плюрализма, принцип демократической сменяемости политической власти и всё прочее, с этими завоеваниями связанное.

Если ещё недавно положительные стороны модернизации и отрицательные  стороны традиционализма были, как и противопоставление развития и стагнации очевидны, то теперь картина сильно усложнилось. Оказалось, что ценности свободной и самоактивной личности вовсе не являются последним и окончательной пунктом развития, к которому устремлено всё человечество. А социальные атрибуты такой личности: всеобщее избирательное право, парламентаризм, демократия, либеральная экономика и др. во-первых, оказываются годны преимущественно для Западного общества и, во-вторых, и в нём самом претерпевают жесточайший кризис. 

Инокультурное сознание отвергает не только общество потребления как таковое, но и сами, восходящие к Античности основы антропно ориентированного социума. Десятки, если не сотни миллионов людей открыто и бешено ненавидят и презирают свободу. Ещё большее их количество с неизъяснимым сладострастием срывает и выбрасывает из свой ментальности тонкую плёнку рациональных дискурсов, погружаясь в вязкую магму мифов подчас, архаичнейших. Вдруг оказалось, что стремление к свободе вовсе не является универсальной потребностью человека. Напротив, свобода может переживаться как непереносимая экзистенциальная проблема и отторгаться с поистине пугающей силой. Архаизованное сознание поднимается во всей свой дикой первозданной мощи, грозясь смести «налёт цивилизованности, который оказался куда более уязвимым и хрупким, чем ещё недавно казалось. Это не «откатная волна» антимодернизации, которая, как нередко пишут, должна, благополучно схлынуть, освободив дорогу дальнейшему прогрессу. Это, скорее, контрэволюция, которая от безличных инволюционных процессов в досоциальных системах отличается тем, что совершается людьми, вполне осознающими свои намерения и интересы. Такого в череде многочисленных кризисов, которые приходилось преодолевать Западу ещё не было. 

Прежде чем перейти к конкретному анализу, нельзя не сказать вот о чём.  

Чтобы разобраться в драматическом вопросе, каким образом Запад (в широком его понимании) оказался в историческом тупике; в силу ли собственных ошибок (хотя, применимо ли здесь это слово?), по неумолимой логике законов развития, под действием ли каких-то привходящих (внесистемных) обстоятельств и т.д., требуется немалое интеллектуальное мужество. Ведь тут необходим выход на такой уровень умственного и экзистенциального отчуждения, который быть может, не достигался ещё никем и никогда. К тому же, требуется столь глубокая рефлексия мифологического фундамента своего собственного мышления, что рефлексия эта в каком-то смысле равносильна интеллектуальному самоубийствуПри этом наградой будет не всеобщее понимание, а ледяная чаща одиночества и осуждения в отношении того, кто посягает на сокрытые основы культуры, т.е. туда, куда заглядывать как бы не следует. 

Следует, именно сейчас, следует. Завтра будет поздно. Спросят: но зачем же туда заглядывать, если всё предопределено: белая цивилизация (надеюсь, за само это слово ещё не сжигают на кострах политкорректности) в любом случае, из истории уходит?

А, затем, что уходить можно по-разному. Можно быстро, можно медленно. Можно не оставить после себя ничего, кроме дурных воспоминаний, но можно передать квинтэссенцию исторического опыта другим народам, загодя  их к этому подготовив. В этом случае, система не вполне умирает, но растворяется в своих эволюционных преемниках, врастая в плоть и кровь обновлённого мира. Можно унести свой культурный опыт в историческое небытие, как это сделали бесчисленные народы, чьи имена история если и сохранила, то  разве что случайно, а можно  передать его в максимальной полноте, на которую способная принимающая сторона, как это сделал Рим в отношении германских народов. Вообще, трудно отделаться от мысли, что финальной (по Аристотелю) причиной эволюционного развития любой системной формы является снятие (в смысле гегелевского aufgebung) – упразднение-и-сохранение, т.е. продление себя-в-другом

Однако, раздражение и неприятие вызывает уже само указание на  необходимость осознанных и целенаправленных изменений под угрозой наихудшего варианта развития событий. Человек вообще не любит изменяться и подсознательно блокирует адекватные реакции на изменения, особенно скачковые и качественные. Первый отзыв на поток подталкивающих к изменениям обстоятельств – как можно дольше их не замечать, игнорировать. Когда же становится понятно, что изменений не избежать, их стараются минимизировать. К тому же, рутина повседневности создаёт ложную убеждённость в незыблемости привычных основ бытия. Такая убеждённость присуща не только обыденному сознанию. Даже высоколобые интеллектуалы нередко разделяют с обывателем наивную веру в то, что все глобальные изменения происходят где-то далеко, в параллельном жизненному миру измерении. Боязнь изменений усиливается, когда будущее предстаёт особенно смутным, неопределённым, пугающим. В этом случае, развивается комплекс футорофобии – стремления вопреки всему оставаться в бесконечно длящемся сегодня. Интуитивно улавливая тревожный «гул грядущих событий», но, не желая себе в этом признаться, сознание жмёт на тормоза психологической инерции и, в надежде увильнуть от всё более непредсказуемого будущего, всё чаще заглядывает в комфортную сферу мифа. 

Но именно в отказе от мифов, сколь бы ни было это трудно и мучительно, лежит путь к тем изменениям, которые способны увести от наихудших исходов. 

От каких же мифов следует отказаться? По ходу поясню, что миф можно понимать двояко: как распространённое мнение, не соответствующее действительности, и как фундаментальный уровень ментальности, точка сборки бессознательно выстраиваемой картины мира.

Прежде всего, – о мифе в первом значении по поводу мифа в значении втором. Общераспространённое заблуждение состоит в том, что миф (во втором его значении) есть явление атавистическое и современное сознание может и должно жить без него. Давно установлено: полная и окончательная рационализация/демифологизация сознания невозможна в принципе. Нелинейность когнитивной эволюции делает невозможной «выдёргивание» и элиминирование мифологического фундамента из-под многослойных исторически сформированных ментальных форм и в том числе рационалистических. Не прорефлексированный или смутно мерцающий мифологический фундамент просматривается в любых без исключения научно-философских и мировоззренческих системах. Становится очевидно, что логика и любой рационалистический инструментарий вообще занят не прояснением некой объективной картины реальности (не стану упоминать ставшее одиозным понятие истины), а рационализацией лежащего в основе мироощущения мифа. 

Поэтому, на повестку следует вынести вопрос не о том, как бороться с мифологическим сознанием, т.е. не вопрос о «полной и окончательной» демифологизации, а о том, каким образом возможно (если возможно) на такое сознание воздействовать? Каковы его тайные бессознательные механизмы, структура и генеалогия? Можно ли трансформировать его уже сложившееся мифы или смоделировать принципиально новый миф и вдохнуть в него жизнь? Пока такие задачи никем всерьёз не ставились. Считается, что «вопрос о мифе» решается просвещением. И то, что он НЕ решается, до сих пор никого не смущает.

Сложилась парадоксальная ситуация. В общественном сознании среднего уровня сложности, от которого зависит принятие стратегических решений о путях развития общества, установление приоритетов, ценностей и т.д. господствуют давно устаревшие и отвергнутые научно-философской мыслью представления наивно-рационалистического, технократического и позитивистского толка. Связка философии постмодернизма со стихийным «народным» постмодерном – отдельная тема. Осознаны ли в полной мере обстоятельства и значение названного парадокса? Нет. 

Другой миф (в первом из указанных значений) – это святая убеждённость в существовании неких вечных и общечеловеческих ценностей, под которыми, разумеется, понимаются ценности либерально-гуманистические. И, даже не те, что сформировались на Западе в Новое время, а те, что появились лишь в послевоенном мире и утвердились главным образом, вместе с доминированием леволиберального дискурса. Чтобы оценить абсурдность этого убеждения, достаточно просто договорить до конца, мысль, которая тут подразумевается: леволиберальный гуманизм – финальная точка исторического развития и никаких иных ценностей больше появиться не может. Этакая тайная, и вслух не признаваемая победа идей Фукуямы. Впрочем, прямо заявить подобный вздор никто не решается, но молчаливо подразумевается именно это. Тех, кто смеет возражать, шельмуют, клеймят и портят им жизнь, навешивая ярлыки. Впрочем, иногда через силу признается, что и ценности эти всё же преходящи, но время их ухода ещё не настало,  а когда настанет – думать не хочется. Психологически всё это легко объяснимо. Человек по своей природе тянется к переживанию экзистенциальной сопричастности с чем-то не просто устойчивым, а вечным, непреходящим, метафизически превосходящим человеческое измерение бытия. Отсюда неизбывное стремление переживать исторически преходящие ценности и принципы своей культуры как абсолютные и если не единственно возможные, то единственно правильные. Эта архаическая и даже общеантропологическая по происхождению и действующая бессознательно психологема приходит в кричащее противоречие с провозглашаемыми (до сих пор) идеями мультикультурализма. Противоречие столь очевидное, что содержание его не нужно даже специально разъяснять. Объяснять нужно сам факт противоречия. Для этого, в дальнейшем изложении, остановлюсь на проблеме различение и соотношения секторов ментальности. 

Следующий миф – прогрессистский. Речь идёт не только о давно осмеянном и отвергнутом на научно-философском уровне прогрессизме, но и об устойчивом комплексе заблуждений:

– любого рода эволюционные достижения вменяются всему человечеству, и достигаемый в каком-либо месте уровень сложности осознаётся как общечеловеческий и служит точкой отсчёта для всей «мировой цивилизации». Это притом, что ни человечества как единого целого, ни какой-то «мировой цивилизации никогда» не существовало и  существовать не может. Считается или, вернее подразумевается, что освоение всем человечеством достигнутого где-то и кем-то цивилизационного уровня – это вопрос времени и механизмов передачи опыта. Кто отстал – непременно подтянется. Поможем, заставим… В  разгар модернизации, когда в Иране носили мини-юбки казалось, что это возможно. Однако пик модернизации и культурного доминирования Запада прошёл, а причины глобального отступления модернизации не раскрыты, и эволюционистский в духе 19 века вздор несмотря ни на что, продолжает господствовать в сознании Запада. Идеология мультикультурализма, сама по себе крайне вредная и деструктивная, лишь оттеснила его вкупе с комплексом превосходства на периферию сознания. Противоречие, как всегда не видится. Парадоксальным образом подразумевается, что культурное разнообразие не мешает утверждению единой либерально-гуманистической системы ценностей. Но ведь культурное разнообразие и проявляется, прежде всего, в ценностях! Как можно этого не видеть? И сколько ещё понадобится Ираков и Афганистанов, чтобы, наконец, увидеть и понять? Когда в личных беседах с ревнителями мультикультурализма и политкорректности последние начинают «просвещать меня своими пошлыми мантрами, я задаю вопрос: а как, к примеру, вы бы стали строить свои отношения с людоедом? Будете, уважая его культурное своеобразие, оправдывать его святое право убивать и есть людей? Будете, заламывая руки, восклицать: «что ещё мы можем сделать для этих несчастных людей?» (это про приголубленных и прикормленных людоедов, а не про их жертв) Или, всё же, как-то иначе? От ясного ответа почему-то всегда увиливают. 

Осознанию проблемы мешает глубокая укоренённость эволюционистского предрассудка о «ползучем развитии». Всё развивается! Стадиальные характеристики понимаются как временные, изменяемые, способные к бесконечному восхождению от низшего к высшему. Если бы принцип ползучего развития действовал в природе, то все земноводные потихоньку развивались бы до млекопитающих, одноклеточные до многоклеточных и т.п. Однако в природе нет ползучего развития, а есть типологизм форм: каждая из них рождается сразу и изменяется лишь в пределах своей генетически заданной формы. Нет никаких оснований считать, что эволюция культурно-историческая устроена по-другому. Стадиальные исторические и лежащие в их основе ментальные формы не вовлечены в процесс бесконечного структурного усложнения. Достигнув определённого уровня, потенциал усложнения исчерпывается, и любые изменения могут быть лишь адаптационными в рамках существующей конфигурации. Когда рамки эти оказываются критически узки, форма умирает. Подробнее к этому разговору вернусь, когда речь пойдёт об общих законах культурно-исторической эволюции. 

Подразумевается также и то, что безличные законы истории – непременно прогрессивные(!) – сами собой обеспечат благожелательный ход событий. Что историческое время всегда работает на прогресс и помогает позитивным инновациям преодолеть инерцию. Такой взгляд сформировался под действием аберрации, в силу которой исторический процесс видится как последовательность поступательных шагов, тогда как процессы, рецессивные: стагнация, регресс, распад социальных структур, разного характера архаизующие тенденции, в сферу внимания почти не попадали. Чаще всего, их рассматривали как временные помехи на магистральном пути, на котором эстафета прогресса подхватывается новыми народами из рук уходящих старых. Те же народы, которые и вовсе стояли в стороне от «столбовой дороги», стали вызывать некоторый интерес лишь сравнительно недавно, да и то, главным образом, в их косвенной связи с народами «историческими» в орбиту исторического бытования которых они попали. А ведь народов-аутсайдеров поступательного развития большинство, и акты магистрального развития в количественном отношении ничтожны. В большинстве случаев побеждает не новое качество, а инерция. Но прогрессистское сознание не желает видеть, что ииновационные качества обычно подавляются системным окружением, вязнет и растворяется в нём. И лишь в отдельных случаях, при определённом стечении обстоятельств совершаются локальные точечные прорывы, в результате которых инновативные качества побеждают инерцию, закрепляются и распространяются на определённые ареалы. В эпоху глобализации и тотальной информационной прозрачности процесс этот выглядит несколько по-иному, но в любом случае, магистральное развитие никогда не является процессом всеобщим. И то, что инновативные качества заставляют стадиально иные формы к себе приспосабливаться, положения не меняет. Всегда следует чётко проводить границу: где кончается органичное распространение и усвоение нового исторического качества, а где имеет место эффект навязанного развития. Поднята ли кем-либо эта проблема? А ведь ошибки здесь обходятся очень дорого. К этому вопросу тоже ещё вернёмся. 

Важнейшей психологемой, имеющей глубокие мифологические основания, является отношение к другому. Образ другого ещё со времён архантропов  переживался как нечто негативное, вызывающее страх, тревогу, неприязнь и отторжение. Другой – это «анти-я», т.е. такой же как я, только неправильный, мой соперник в борьбе за жизненное пространство и ресурсы. Много тысячелетий прошло, прежде чем на исходе палеолита было понято, что другой – тоже человек и его не следует обязательно при первой возможности убивать и съедать. Но сама идея неприязни к другому не исчезла а продолжала вдохновлять (если здесь уместно это слово) на противостояние чужим и консолидацию своих: разного масштаба этно-культурных коллективов. Без ненависти к чужим были бы невозможны известные с мезолита военные практики и все немыслимые жестокости, которыми переполнена история вплоть до новейших времён. Сложился своего рода миф о злобном и вредоносном чужаке, для отпора которому следует объединятся и, что перефразируя известное высказывание, «хороший чужак – это мёртвый чужак». Однако в послевоенной культуре Запада произошла удивительная и уникальная вещь: психологема отторжения чужака инвертировалась, т.е. вывернулась наизнанку. Если согласно традиционному пониманию, я – априорно хорош, а другой – плох, то в современном западном сознании всё ровно наоборот: другой априорно хорошо, а я – плох. Другой всегда прав, я – всегда виноват. И потому, я в неизбывном долгу перед другим. О причинах этой инверсии следует говорить особо: здесь пока многое неясно. Во всяком случае, причины здесь намного глубже надуманного колониального комплекса. Но последствия инверсии уже проявляются со всей пугающей ясностью. Инфантильное отношение к другому как к любимому и беззащитному животному, которому всё заранее позволено и прощается и о котором следует заботиться, учить его и лелеять зашло уже так далеко, что создаёт прямую угрозу культурно-цивилизационной идентичности западного человека. Быть может, идентичность как таковая больше вообще не является ценностью? Если так, то это уже диагноз и приговор. 

Мне уже приходилось писать о мифе антропологическом. Но не упомянуть о нём нельзя. Переболев в 20-30-х гг. расистскими теориями западное сознание, ужаснувшись их нацистским исполнением, шарахнулось в противоположную крайность (на этом слове настаиваю). Идея антропологического единства человечества была объявлена истиной в последней инстанции, высшей ценностью и одной из священных коров либерального гуманизма. В раздувании этой идеологемы особенно преуспели леваки, но дело не только в них. Очевидная слабость рациональной аргументации компенсировалась замалчиванием и запретом иных точек зрения. Научная мафия в союзе с идеологическим ареопагом наложили табу на высказывания любых доводов в пользу качественных культурно-анропологических различий между людьми, как в синхронном, так и в диахронном срезах. Положено считать, что формы мышления неизменны, а меняется лишь их содержание. Эта нелепая идея подаётся с разной степенью откровенности, но всегда без необходимых обоснований. Разумеется, на некотором высоком уровне обобщения, где уместно говорить о принципиальных отличиях мышления человека от когнитивности животных, можно выявить некие обще свойства и структуры человеческой ментальности вообще. Но внутри этой видовой матрицы выделяются качественно разные ментальные типы и соответственно, типы культурно-антропологические. Тема эта уже освещалась достаточно подробно в книге «Глобальный кризис и проблема Запада», но ввиду её важности, в дальнейшем вновь на ней остановлюсь, дабы дополнить её некоторыми важными акцентами.  

Источником мифологизации (в первом понимании мифа) часто оказывается бессознательное перенесение свойств своей ментальности и культуры на ментальность и культуру вообще. Такой перенос был присущ человеку всегда. Его незатейливость была поводом для писательских шуток. Но, шутки шутками, а самое рефлексивное, продвинутое и вооружённое «научной объективностью» западное сознание само занималось и продолжает заниматься таким переносом. В любой культурно-историческом субъекте оно усматривает человека экономической цивилизации, чьи ценности мотивы социального поведения определяются если не исключительно то, прежде всего, рационально осознанными экономическими интересами. Видя жизнь в экономическом измерении, такое сознание творит множество глупостей вплоть до фетишизации экономического роста и попыток наказать экономическими санкциями зарвавшихся диктаторов.  

Не будет преувеличением сказать, что за пределами башни из слоновой кости, где обитает высоко интеллектуальная философия и наука, положение которых сейчас, впрочем, тоже далеко от благополучия, господствует вульгарный рационализм. Его ключевые принципы вкратце таковы:

 – существует сетка универсальных категорий, применимая к любым культурам: меняется лишь их историческое наполнение;

– универсальную и незыблемую основу культурного бытия человека составляют утилитарно-хозяйственные и соответствующие им социальные практики;

– все иные практики, при всей их важности – «вторичные», «надстроечные» или, по меньшей мере, не основополагающие.

–ценности и установки человека «экономической цивилизации»  правомерно экстраполирвать на человека иных эпох;

– историческая эволюция инициируется и направляется преимущественно внешними вызовами, условиями и обстоятельствами, а двигателем истории выступают «возвышение потребностей» и прогрессия адаптаций.

Сам характер вопросов, которые вульгарный рационализм задаёт миру, себе и истории диктуется химерой утилитаризма, и потому, во всяком ином историческом субъекте вульгарно-реционалистическое сознание неизменно видит лишь своё собственное искажённое отражение. И, нет предела его удивлению, когда оно сталкивается с тем, что оказывается, не все люди стремятся к свободе, что социальное поведение может вовсе не ориентироваться на экономические факторы и т.п. Пора перестать удивляться и пытаться учить, воспитывать и исправлять. Пора, наконец, понять, что другой – это, прежде всего ДРУГОЙ, и коммуницировать с ним надо именно как с другим. Задача эта непроста, и требует от сознания гораздо более высокого уровня гибкости и релятивности языков культуры, чем тот, которым сегодня располагает внешне подвижный, но внутри достаточно ригидный западный интеллект.  

Существует психологема, корни которой уходят даже глубже мифологического фундамента ментальности. Это святая априорная убеждённость в возможность мира без противоречий. Восходя к стадиальному рубежу биологического и антропного, она стремится вырваться из раздвоенного и расколотого противоречиями мира и вернуться в изначальное непротиворечивое и целостно-органичное существование. О том, что такое возможно, смутно подсказывает «память» о пренатальном состоянии. Культура придавала этой психологеме практическое оформление от разнообразных техник трансцендирования в изменённых состояниях сознания (ИСС) до развитых эсхатологических доктрин осевой и последующих эпох и позднее – «научных» и литературных утопий Нового времени. 

Признание очевидного факта о принципиальной невозможности культурного бытия вне противоречий даётся человеку крайне трудно. Похоже, сознание, особенно массовое вообще не готово с этой мыслью примириться. Это касается и сознания западного, наиболее далеко, казалось бы, ушедшего по пути саморефлексии и самоотчуждения. Мир без насилия, мир без войн, в конечном счёте, мир без зла вообще – все эти абстрактно-метафизические фантазии облекаясь в квази-философскую и наукообразную форму, продолжают играть роль современной мифологии. В этом смысле, кантовское сочинение «К вечному миру» – чистейшей воды мифология. Архаизм мифологии непротиворечивого мира проявляется и в формах его её (этой мифологии) идеологическом оформлении. Предполагается, что запретив, ошельмовав неугодные слова, такие как зло, враг и т.п. из языка, можно  «изъять» их из самой жизни. А сама бесконечная прекраснодушная болтовня о мире без зла и насилия сродни вербальной магии древности, заклинанию духов. У древнего человека вера в способность слова магически изменять реальность была вполне осознанной. У современных заклинателей – скорее, неосознанная, но сама такая архаизация сознания выглядит полным безумием.  

Культура не только создаёт противоречия, но и разрешает их. Правда разрешение это не бывает полным и окончательным, а на месте снятых противоречий тотчас возникают новые. И с этим человек примириться не хочет и не может, ибо душа его жаждет тотального освобождения от всех и всяческих противоречий. Пока культура с той или иной мерой успешности разрешает противоречия человеческого бытия, она продуктивна и жизнеспособна. Когда эта функция начинает отказывать, наступает закатная эпоха, и люди перестают понимать, что с ними происходит. В истории Запада таких кризисных ситуаций было несколько. Но, то были кризисы структурные. Теперь же, по-видимому, наступает кризис системный, когда разрушаются самые глубинные основы культуры. 

Одной из таких основ является способ, с помощью которого та или иная культурная система разрешает противоречие между социальным и индивидуальным. Жизненный мир индивидуума и системный мир культуры (в терминах современной социальной философии) – два начала человеческого бытия-в-культуре. Их полная и окончательная гармонизация невозможна в принципе, поскольку противоречие здесь образуется феноменами онтологически разными, не имеющими общих измерений и потому ни при каких обстоятельствах не приводимых «к общему знаменателю». Как килограммы и километры. А если бы такая гармонизация удалась, то это означало бы конец и человека, и культуры, и истории. Впрочем, на ситуативном же и временном уровне такая гармония вполне достигалась, и ситуативность не понималась как проблема до осевой эпохи, которая привнесла в сознание концепт эсхатологического будущего. Традиционный мир неизменно решал такого рода противоречия в пользу начала общесоциального, и потому, все не-западные общества были и остаются в той или иной мере социоцентричны.  Существенные подвижки в сторону ориентированного на человека общества, были сделаны в Античности. Но для победы этого принципа ещё не было достаточных условий. И только в выходящей из Средневековья Западной Европе этот принцип победил и утвердился окончательно. Поэтому системный кризис индивидуалистического общества наблюдается в истории впервые.  Что уже само по себе примечательно.

Глубина и масштаб кризиса таковы, что постичь их, обращаясь лишь к реалиям последних десятилетий невозможно, хотя именно в этот период произошло кризисное перерождение западной цивилизации и самого западного сознания. Если признать, что в истории действуют какие-то закономерности, то поиски истоков нынешнего положения дел следует начинать из глубины прошлого, расставшись с обывательской иллюзией, будто «всё это к нам не имеет отношения». Подход, основанный на культурно-исторической и ментальной реконструкции или, как стало модно говорить «археологии», требует парадигматической ясности и чётких теоретических оснований. Иначе говоря, масштаб проблемы таков, что не уйти от вопроса о том, с каких позиций рассматриваются: человек, культура и история в их эволюционной динамике. 

После этих кратких оговорок можно было бы вернуться к основной теме. Но остался ещё, по меньшей мере, один важный вопрос, который следует прояснить. Это смыслогенетическое понимание законов исторической эволюции и место Западной цивилизации в мировой истории.