Минимизировать

 Глава 4

 

Гембра ехала в Канор. Форму офицера императорских войск она сменила на обычные лёгкие и не лишённые изящества доспехи. А меч был тот самый – подарок правителя Амтасы. По счастливой случайности ей удалось отыскать его среди гор трофейного оружия, и радости её не было предела. Остался при ней и её боевой конь, на котором она носилась во главе отряда императорских кавалеристов по дорогам Лаганвы. Да! Здесь она послужила императорской армии не за страх, а за совесть! И когда она на выезде из провинции нагнала длинный обоз Андикиаста, стратег сам выехал ей навстречу и не без видимого сожаления принял назад серебряный офицерский медальон. Впрочем, он понял её натуру и больше не убеждал остаться на службе. Но его слова о том, что в столице его дом всегда будет для неё открыт, не были простой вежливостью, которая, прямо скажем, и не была особенно свойственна полководцу. Но, лишённый также и чванства, он чувствовал людей и умел ценить дружбу.

Теперь все мысли Гембры были связаны со столицей. Ей неоднократно доводилось бывать в Каноре, но всякий раз, приближаясь к священному центру империи, она не могла побороть в себе необъяснимый трепет. Когда в первый раз она оборванной девчонкой после полугода скитаний по дорогам страны ступила под свод уходящей в небеса въездной арки, голова её была полна всяких небылиц, что сочиняют про столицу никогда не бывшие в ней провинциалы. Она почти верила в то, что улицы в Каноре вымощены золотыми кирпичами, а по ночам их обходят, сверкая глазами-изумрудами, оживающие статуи богов-хранителей. У неё не было ни малейших сомнений в том, что на крытые листовым золотом крыши дворцов можно смотреть только ночью - иначе ослепнешь, а в императорском дворце, обрисовать облик которого воображение решительно отказывалось, обитали страшные чудовища, которых император только по своей бесконечной милости не натравливал на своих недостойных подданных.

И хотя Гембра скоро узнала цену всем этим и иным вздорным россказням, Канор всякий раз по-новому поражал её. Случалось ей въезжать в столицу, сопровождая богатые купеческие обозы, чувствуя на себе уважительные взгляды стражи. Случалось входить пешком, среди толпы бедняков без гроша в кармане. И всякий раз столица открывалась новыми образами и красками, наводила на необычные мысли и наблюдения. Так, однажды Гембра поняла причину той безотчётной зависти, которую с самого рождения испытывали провинциалы к жителям столицы. Пребывание рядом с Властью и переживание её неизъяснимой благодати  - вот то, чего так взыскует душа провинциала и что так легкомысленно не ценится жителями столицы. Так и говорили в народе - «Из Канора небо ближе». Отсюда, а вовсе не из сказок о якобы сказочном богатстве канорцев, вырастал тот причудливый сплав ворчливой неприязни и плохо скрываемой зависти.

Гембра любила Канор, как древний охотник любил лес, где всё одновременно и знакомо и незнакомо, где можно вмиг пропасть, попав в зубы хищнику, а можно неожиданно набрести на неслыханную удачу. Этот необозримо огромный город, где линии человеческих судеб сплелись в такой непостижимый клубок, что и самим богам не разобраться, был тем волшебным местом, где возможно всё, и это неизменно манило и притягивало. Только здесь Гембра, всю жизнь безотчётно гнавшаяся за неожиданным и непредсказуемым, могла в полной мере почувствовать себя в своей стихии и, следуя собственной природе, отдаться ведущим и неизменно выручающим её силам.

В этот раз у неё не было никакой особой цели. Зато был хороший конь, достойная одежда и оружие, а также кошелёк, туго набитый серебряными виргами. Сейчас она была свободна как никогда, но радостное предчувствие  нового было почему-то окрашено странным привкусом. Ей казалось, впрочем, нет, не казалось  - она просто твёрдо знала, что в этот раз здесь, в столице, с ней произойдёт нечто неизмеримо более важное, чем все её предыдущие приключения. Может быть, это будет самым важным событием её жизни, но приведут её к этому не те силы, что вели её прежде. Теперь всё зависело от неё самой. И было две тревоги: первая – не проехать бы мимо и вторая – не стал бы этот её визит в Канор последним в её жизни. И холодок неясной тоски сочился не из страха, который Гембра привыкла не замечать, а от самого появления этих необычных предчувствий. Но всё это лишь слабо шевельнулось где-то глубоко в душе и растворилось, уступив место радости новой встречи со столицей.

Все въездные арки в Канор имели три пролёта. Через центральный, самый широкий, въезжали в город солидные и достойные люди, через правый – тянулись тоскливым этапом пешие бедняки, а через левый полагалось проезжать только гонцам, посыльным и всем иным, кто хлопотал по казенным поручениям. Те же, кто регулярно подвозил в город обозы с продовольствием из ближайших пригородов, вообще въездными арками не пользовались.

В этот раз Гембра с гордостью проследовала через центральный пролёт, достойно встречая изучающие взгляды стражников с начищенными медными щитами и короткими тяжёлыми копьями. К самому Дню рождения императора Гембра не поспела - задержали мелкие дорожные препятствия, но и теперь, два дня спустя, город продолжал гудеть в праздничной суматохе. Из-за скопления народа проехать по центральным улицам верхом было почти невозможно, и Гембра, оставив коня на попечении хозяина небольшой гостиницы, в которой ей уже приходилось как-то останавливаться, не торопясь направилась к центру города.

Сказать, что Канор был большим городом, означало бы не сказать ничего. Город был необозримо огромен. Говорили, что в нём, не считая приезжих, живёт три миллиона человек, и строили в столице всегда с размахом - правители не любили тесноты и скученности. Так что добраться от въездной арки до центра города было делом небыстрым – на это мог уйти едва ли не целый день. А в праздник, когда улицы были запружены народом, даже крытые повозки, за небольшую плату перевозящие людей из одного конца города в другой, не давали особой экономии времени.

Вот продавец жареных орехов, который сидел на этом месте ещё с тех пор, как Гембра была здесь в последний раз. Чего только не произошло с ней за это время, а он всё сидит, как кукла и продаёт свои орехи, провожая снующих мимо людей пустым невидящим взглядом.

Вот знаменитая Дорога Белых Столбов  – широкая галерея обелисков, по которой под звуки походных труб и барабанов проходили возвращавшиеся с войны войска. Именно здесь между рядами гладких, устремлённых в небо обелисков боги древней столицы вновь возвращали одичавшие и опьянённые кровью души воинов к законам и правилам повседневной мирной жизни.

Налево от Дороги Белых Столбов начинался базар – один из шести больших канорских базаров. Свернуть – означало застрять там до позднего вечера, что никак не входило в планы Гембры.

Перейдя широкий мост, украшенный по случаю праздника разноцветными гирляндами, она кратчайшим путём направилась к высившейся впереди каменной громаде Храма Всех Богов. От него начиналась центральная часть города, где всегда происходило что-то особенное и любопытное.

Дворец императора, по размерам сопоставимый с небольшим городом, имел форму круглой цитадели, от которой лучами отходили три циклопических флигеля, каждый из которых имел пять этажей, а центральная башня цитадели уходила острым шпилем в поднебесье. Флигели были почти одинаковы, но тот, что был немного больше двух других, выходил фасадом на огромную площадь, другой край которой примыкал к не менее громадному, чем императорский дворец комплексу сооружений вокруг священной горы Аргренд. А в ней была скрыта святая святых алвиурийского народа – Пещера Света. Пространство между флигелями было самым богатым и роскошным местом центральной части города. Здесь на больших и маленьких площадях императоры в память о своём царствовании устанавливали монументы, обелиски и храмы. Здесь, в окружении пышных садов, блистали мрамором и цветным камнем дома придворных вельмож, сюда стекались зрители на турниры боевых искусств, здесь, на огромном крытом ипподроме, состязались в скорости водители колесниц. Неподалёку от ипподрома высилось массивной красной кубикулой здание главных публичных бань. Их широкие круглые арки будто приглашали всякого прохожего зайти внутрь под высокие прохладные своды, где его, кроме услуг умелых банщиков, ждали разнообразные кушанья, прохладительные напитки и библиотека, не говоря уже о приятной беседе. 

Рядом с банями располагался императорский зверинец, где все желающие за небольшую плату могли поглазеть на диковинных зверей, которых привозили в Канор со всех концов света. Харчевни в этой части города даже не были похожи на харчевни. Все каменные – двух-, а то и трёхэтажные, – они походили на своеобразные храмы еды, где к принятию пищи относились как к священнодействию. Если сюда приходили утром  – то, как правило, на целый день. Если вечером  – то на всю ночь. Столы и стулья делали всегда из дорогого дерева, а само помещение, явно подражая дворцовой моде, украшали самым экстравагантным образом - от гирлянд цветов до бассейнов с живой рыбой в середине зала. Музыка здесь никогда не смолкала, вино лилось рекой, а о подаваемых блюдах ходили рассказы по всей стране. Каждый хозяин такого заведения утверждал, что именно он является главным хранителем секретов дворцовой кухни, которые он свято уберегал от соседей-соперников. У тех были, впрочем, те же самые секреты. Вторые этажи обычно предназначались для особо почётных посетителей, а на третьих неизменно располагался публичный дом.

Одна из таких харчевен, стоящая в большом, открытом для свободного посещения саду, была местом особенно примечательным. К ней была пристроена знаменитая галерея Длисарпа, названная так по имени её строителя и первого владельца.  Это место с давних пор облюбовали поэты и, сделав его местом своих встреч, обычно читали здесь друг другу свои сочинения. Хотели того строители или нет, но под сводами галереи человеческие голоса приобретали неожиданно мощное и торжественное звучание. Когда декламирующий стихи автор возбуждённо ходил по галерее среди тонких изящных колонн, звуки его голоса, наполняя всё окружающее пространство, казались голосом самого божества. Со временем возле галереи появились скамьи, на которых рассаживались смиренные слушатели из числа ценителей поэтического искусства, коих в столице всегда было немало. Однажды Гембра сюда случайно забрела, но быстро ушла. Тогда ей всё это показалось скучным. Сейчас, наверное, было бы не так...

Ступив на главную площадь страны, она с улыбкой вспомнила байки о единорогах и фениксах, которые якобы во множестве гуляют перед фасадом императорского дворца, который, впрочем, и без них производил потрясающее впечатление. Гигантские, уходящие в небо пилоны из цветного мрамора, опоясанные скульптурными рельефами. и сама главная лестница, огромная, бесконечная, с широкими площадками, где неподвижно стояли стражники в чёрно-серебристых с фиолетовой перевязью доспехах, не символизировали, а напрямую выражали несокрушимую мощь Алвиурийской империи.

Площадь была столь огромна, что даже в праздничный день на ней было довольно просторно, и людская толчея не мешала разглядеть, что происходило вокруг. Там, где высоко вверх было вознесено полотнище с портретом юного императора, на высокой круглой сцене давали представление столичные актёры. Действо шло уже давно, и протиснуться поближе было невозможно.

А в другом конце, где высился трудноописуемый конгломерат сооружений вокруг священной горы, шла торжественная церемония: жрецы совершали предварительные обряды с прибывшими паломниками. 

По традиции каждый человек, рождённый на земле Алвиурии, имел право хотя бы раз в жизни воочию увидеть Пещеру Света. После долгих посвятительных обрядов неофиты допускались во внутренние помещения огромного храмового комплекса и оттуда – к самой скрытой в толще горы святыне. Обычно они останавливались на дальних подступах к сияющим воротам, но многим и этого оказывалось достаточно - люди часто падали без чувств, теряли дар речи или способность двигаться. Многие впадали в долгий транс, нарушать который считалось недопустимым святотатством. Но были редкие случаи, когда некие ничем с виду не примечательные люди оказывались способны пройти вперёд намного дальше остальных. Такие становились посвящёнными. Сияние Пещеры  меняло их. Менялась с этого момента и сама их жизнь: обычно они вступали в корпорацию жрецов.  Но некоторые возвращались в мир и становились живыми святыми, чьё слово было законом. Речи этих людей никогда не бывали пустыми или вредными. Их речи записывали и переписывали, их деяния вдохновляли сочинителей и живописцев. В тех местах, откуда был родом тот или иной посвящённый, его жизнь неизменно обрастала легендами, запечатлеваемыми на стенах храмов и богатых домов.

Каждый, посетивший священное место и увидевший своими глазами Пещеру Света, имел право носить на одежде особый знак – выдаваемую жрецами маленькую сделанную из серебра семиконечную звёздочку. Никаких дополнительных прав она не давала, но к таким людям в народе относились с уважением.

Паломников допускали к Пещере несколько раз в году по праздникам. День Рождения императора был единственным светским праздником, когда жрецы Пещеры Света, как и в праздники храмовые, в течение трёх дней допускали паломников к святыне.

Только сейчас Гембра поймала себя на мысли, что почему-то никогда всерьёз не хотела присоединиться к паломникам и увидеть Пещеру Света. Впервые она поняла, что этому мешал безотчётный и неизъяснимый страх сорвать покров непостижимости с главной тайны мира, отчего эта тайна, став ближе и доступнее, соприкоснётся с миром обыденности и лишится своей надчеловеческой запредельности. Пещера Света существует – это было доподлинно известно и этого было достаточно, чтобы власть воображения над священным образом оберегала его от разъедающего соприкосновения с реальностью. Пока глаза не увидели чудо – это своё, внутреннее чудо с которым непереносимо больно расставаться. А вот рассказы о Пещере и о диковинных видениях и ощущениях паломников она слушать любила...

– ...Итак, друзья мои, несмотря на все аргументы моего оппонента, я продолжаю утверждать, что человек по природе своей зол! - донёсся до Гембры зычный, с оттенком торжественности голос оратора, звучавший со стороны специальной, вымощенной цветной мозаикой площадки - давнишнего места неофициальных состязаний городских риторов. В отличие от регламентированных публичных диспутов учёных книжников и толкователей священных текстов, здесь всё было живее и проще. Не скованные сухим ритуалом ораторы обращались за поддержкой прямо к публике, и её реакция зачастую служила главным аргументом, подводящим итог спору. Впрочем, определённые правила были и здесь. Всякий, желающий принять участие в дискуссии, первым делом занимал один из свободных сегментов  центрального круга, обрисованного терракотовыми камнями мозаики. Воспользовавшись своей законной очередью, он мог высказывать не слишком развёрнутые суждения по поводу обсуждаемой темы. Те же, кто был намерен в срочном порядке сказать нечто важное или представить публике развёрнутый монолог, бросали свой плащ на середину круга. Публика всегда наблюдала за этим ристалищем с не меньшим азартом, чем за петушиными боями.  Были тут свои любимцы и фавориты, с которыми речистым и самоуверенным простакам из народа лучше было не связываться

Сейчас в кругу стояли лишь двое - высокий черноглазый с орлиным носом мужчина, чей голос и услышала Гембра и его противник - сутулый старик с огромным круглым черепом, с которого свисали редкие и длинные седые пряди. Опершись на палку, старик, щуря свои маленькие подслеповатые светло голубые глазки, немного насмешливо улыбался, внимая своему оппоненту.

У края площадки стояло несколько молодых людей с восковыми дощечками наготове.

– Зол, зол и ещё раз зол! – повторял оратор, тряхнув чёрной с густой проседью шевелюрой. – Только человек способен организованно уничтожать себе подобных, только человек готов доставлять себе наслаждения ценой страданий другого и ценить справедливость лишь до тех пор, пока она полезна, и, наконец одному лишь человеку свойственна гордыня  – мать всех пороков! Что можно на это возразить? 

– Во-первых, я бы возразил, что всё это всем давно известно, – начал свою речь противник, с удивительной для своего возраста лёгкостью поигрывая палкой, – во-вторых, несмотря на всё это, мир почему-то до сих пор не рухнул, и человеческие пороки не стали царствовать безраздельно. Следовательно, и благое начало заложено в человеческой природе и именно оно, несмотря на все изъяны и ошибки, ведёт корабль души по морю жизни.

Старик открыл было рот, чтобы продолжить свою тираду, но в эту минуту на площадке под приветственные возгласы слушателей появился ещё один участник диспута – крепкого телосложения человек, задрапированный в белоснежный франтоватый плащ с золотыми застёжками и чёрной бархатной каймой.

– А! Почтеннейший Мелварст! – приветствовал нового оппонента старик. – Какими откровениями ты  удивишь нас сегодня?

– Скажи, скажи что-нибудь из своих изречений! – раздались подзадоривающие возгласы публики.

Мелварст на секунду застыл, изображая вдохновенную работу мысли. затем воздел руку к небу и театральным голосом изрёк: «Я знаю всё!...» И, выждав эффектную паузу, добавил:  «Но ничего не понимаю!»

Публика ответила восторженными смешками.

– Блистательно! – воскликнул первый оратор. – Это стоит записать!

– Это всё пустяки... – заговорил Мелварст, - сегодня я привёл к вам человека поистине удивительного! Я беседую с ним уже второй день, и чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что действительно ничего не понимаю.

С этими словами он нырнул в ряды слушателей и вернулся, держа за руку Анмиста.

– Вот!.. Вот этот человек высказывает суждения столь необычные и поразительные, что.. впрочем, я ещё не спросил его, желает ли он участвовать в наших беседах.

– Так какова же, по-твоему, природа человека – добрая или злая? – обратился к Анмисту старик, вновь опершись на палку.

Гембра, которая почти незаметно для себя протиснулась вперёд к самому краю площадки, с интересом разглядывала приведённого Мелварстом человека. В отличие от завсегдатаев ораторской площадки, в нём не было ничего театрального и забавно напыщенного. Но в нём чувствовалась та недюжинная сила, которая не нуждается ни в самодовольстве, ни в самолюбовании. Этим он напомнил ей Сфагама, и она сосредоточенно вытянула голову, стараясь не пропустить ни одного слова.

– Природа человека склонна к самообману, – ровным негромким голосом начал Анмист. – Однажды проснувшись, она строит всё новые и новые иллюзии, через преодоление которых она только и может проявиться. Добро и зло – одна из таких иллюзий.

– Ага! Вот это интересно! – воскликнул старик, возбуждённо вскидывая вверх свою палку. – Выходит, ты согласен с тем, что высшая цель человека состоит в осуществлении своей истинной природы?

– Потому-то эта цель и недостижима.

– Неужели человек действительно не в силах постичь и осуществить свою подлинную природу? – вступил в разговор первый оратор, собрав в кулак свою чёрную бороду. – Сдаётся мне, ты сам так не думаешь, а без искренности истина никогда не откроет своего лика.

– Прежде  чем сказать что-нибудь искренне, следует трижды подумать, ибо искренность есть неспособность скрывать свои пороки. И, таким образом, искренность  – это отсутствие сострадания к себе, – невозмутимо ответил Анмист. 

 – Ха! Вы слышали? – сценически взмахнул рукой Мелварст. - Но ведь без искренности действительно нельзя достичь правды!

– Правда - самый страшный вид клеветы.

– Прекрасно! А что скажешь ты на то, что лесть – это искусство рабов?

–... Рождающее свои шедевры.

– А разве не стоит. довольствуясь настоящим, стремиться к лучшему?  –подхватил старик эстафету вопросов, уже явно теряющих единую тему.

– Следует надеяться на  лучшее и готовиться к худшему.

– Пока сердце желает, ум мечтает... – вступил чернобородый.

– А жизнь уходит, – добавил Анмист.

– Но планы – это мечты мудрых, – вновь вступил старик.

– Верно. Дураки мечтают без планов, – последовал ответ.

– Дураки, как правило, чрезвычайно любят самих себя, а потому особенно зависимы от чужого мнения.

– Чужое мнение неистинно уже потому, что оно чужое.

– А что скажешь ты на то, что человек есть животное, наделённое чувством стыда?

– ... И потому вечно несчастное.

– Нужда хитрее мудреца, - бросил реплику кто-то из публики.

– А мудрец и не бывает хитрым ... к своему несчастью, – не поворачивая головы, парировал Анмист.

– Но ведь честность – лучшая политика, не так ли? – спросил Мелварст.

– Так, но политика – не лучшая разновидность честности.

– А нищета, – наставительно поднял палец вверх старик, – это есть не что иное, как умеренность во всём.

– Когда тебя умеряют другие.

Это высказывание Анмиста отозвалось дружным одобрительным смехом слушателей.

– Но истинное милосердие, – возвысил голос Мелварст, – это то, что начинается с самого себя.

– И, как правило, там же и кончается.

Новая волна смешков перекрыла слова ораторов, хотя те, не сговариваясь, стали говорить все одновременно.

– И всё таки... всё-таки, – прорвался к вниманию публики возбуждённый голос Мелварста, – ведь не станешь же ты возражать, что тоску и рутину обыденной жизни можно победить только благородством божественной веры?

– ...С её собственной тоской и рутиной, – немного утомлённым голосом ответил Анмист, глядя поверх голов в дальний край площади, где стройная процессия пышно разодетых жрецов спускалась с лестницы навстречу пёстрой и бесформенной толпе паломников.

– И довольно на сегодня разговоров, – добавил он, выходя за край площадки.

Не обращая внимания на сопровождающие его заинтересованные взгляды, Анмист направился прочь. Ораторы ещё пытались продолжить свой диспут, но большая часть публики стала расходиться. В некоторой растерянности отошла в сторону и Гембра, продолжая смотреть в спину уходящему незнакомцу. Его стройная фигура вот-вот готова была раствориться в необъятных просторах площади. Неожиданно резко для самой себя Гембра сорвалась с места и нагнала его.

– Послушай... – сбивчиво начала она, совершенно не представляя, своих дальнейших слов, но, твёрдо зная, что ей ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНО С НИМ ПОГОВОРИТЬ. – Послушай, ты очень необычно отвечал на их вопросы... И... ну и поэтому...

В глазах незнакомца отразилась смесь лёгкой скуки и столь же лёгкой заинтересованности.

– И ты ведь не столичный житель, иначе они бы давно тебя знали, – удалось наконец Гембре вырулить на сколь-нибудь осмысленное начало разговора.

– Да, я приехал недавно... По делам. Ну и что с того?

– Да ничего... Так... Просто твои речи напомнили мне одного человека...

Анмист пожал плечами.

– Бывает, что люди чем-то похожи. Говорят, что у каждого человека обязательно есть даже двойник. – Голос Анмиста был несколько вял, но глаза его при этом внимательно разглядывали Гембру. – Наверное, и я на кого-нибудь похож  – куда денешься. – Слегка кивнув головой в знак окончания разговора, он двинулся дальше, но, сделав несколько шагов, быстро развернулся и подошёл к продолжавшей стоять на месте Гембре.

– Мне стало интересно, на кого я мог бы быть похож. И чем именно. Не расскажешь ли ты мне подробнее про своего знакомого?

– Его зовут Сфагам, - ответила Гембра. Он был мастером Высшего Круга в братстве Совершенного Пути. Всё это – долгая история.

– Надо же. Я тоже слышал о нём. И хотел бы узнать побольше. Ты ведь мне расскажешь? – улыбнулся Анмист, умело скрывая возбуждение. Я люблю долгие истории.