Минимизировать

УТРО ПИСАТЕЛЯ

                                                                                              Посвящается Юрию Нагибину

Умеренно известный писатель Гонорис Казуаров мучительно проснулся. Творческий запой стал оставлять свои неизгладимые следы не только на внешности и брюках литератора, но также и на его богатом и уникальном внутреннем мире.  Участились случаи блаженного отупения, именуемые в народе словом "инсайт".  Стала подводить и память. Вот и теперь, лёжа поперек дивана и удручённо свесив голову вниз,  писатель в муках  пытался восстановить события прошедшего дня.  Бессвязные фрагменты каза­лись продолжением кошмарного сна. Помнилась, как вечером он с поэ­том  Блудосеевым  выкуривал из ванной какую-то строптивую подругу, подсовывая под дверь горящую расческу. Но чем дело кончилась никак не вспоминалось.  А до этого? Бутылки, бутылки, бутылки… Кто-то стакан разбил,  собака... А потом этот Козлократов, смешной старик, приехал не та с внучкой, не та с любовницей. А потом у редактора...  Так это мы редактору статуэтку загнали? Э, нет, стату­этку мы е "Антиквар" возили. А какого же черта к редактору ез­дили? Но сцена в кабинете редактора растворилась  и  вытиснилась танцем бутылок. Откуда-то из преисподней протрубил гудок. Эта дверь – уточнило подсознание.  Именно там коренилось все разумное, доброе и вечное, что еще оставалось в мутной душе Казуарова. Передвигаясь с невероятным трудом,  писатель подошел к двери и трясущемися руками оболел дверной замок.  На пороге стояла синяя обезьяна. Она развязно скалилась и дразнилась. Писатель затряс головой и захлопнул дверь.  "Опять она... зачастила , однако, об­разина", Но не успел он сделать несколько шагов назад, как в дверь снова позвонили.  Дождавшись третьего  звонка  и  убедившись,  что чувства его не обманывают,  Казуаров снова открыл дверь. Дверь резко подалась вперёд, брякнув писателя по лбу, и в квартиру вва­лилась компания приятелей  в  составе  поэтессы  Эльвиры Крысяки, авангардиста-концептуолога  Люмпенштейна,  плешивого,  несмотря на молодой возраст, режиссера Степы и критика Вагиняна.

– Спишь, мерзавец? на ходу спросил Люмпенштейн.

Ты что же это, злой умышленник, без нас водку пьёшь? – спросила  Крысяка и,  схватив со стола недопитую бутылку,  мигом ее осушила.

– Ну,  ты хоть жив после вчерашнего?  А хорош ты  вчера  был! – ехидничал Вагинян,– Помнишь, Степ, а?

– Мне бы водочки... – тихо и стеснительно попросил Степа.

Ему напили.  В дверь снова позвонили.  На этот раз в дверях стоял не кто иной как товарищ Вальтер ульбрихт. Он прегадко, совсем как на странице старого «Огонька» растянул рот в ящерино-фельдфебельской улыбке, натянул на затылок облезлую шляпу и медленно, но вполне искренне зааплодировал.

– У–у-у… сгинь!  – затряс головой писатель, и бывший крупный деятель международного  коммунистического  движения  растаял  без следа.

– Эй,  ты чего?                  

– Да, так, показалось.

– Вот будешь пить как Казуар,  и у  тебя  глюки  начнутся! – наставительно  указала Крысяка Люмпенштейну,  И стул будет жидкий!

          Электрический, добавил тот, и все захохотали, – А у тебя,  Степ,  глюки бывают? Как раз для твоего военно-эротического шоу.  А,  Степа?

– Мне бы водочки,  опять тихо и попросил Степа.

   Ему налили.

– А признавайся,  безобразник,  кто  к  тебе сейчас приходил, – пристала Крысяка к Казуарову.

– Кто-кто...  Ульбрихт,  вот кто!

– У-у-ульбрихт – завыла  от хохота Крысяка.  Люмпенштейн без­звучно хохотал, скаля редкие, но крупные и хищные зубы.

Вагинян и Степа смеялись, обнявшись.

– Во, Фантазия... А ты об этом напиши... такой сюр будет! – советовал Люмпенштейн.

– Нет, он у нас реалист, возразила Крысяка, – Он у нас беспо­щадный реалист!  Казуар, ты беспощадный? Тут Казуаров вспомнил,  что из-за своего дурацкого запоя никак, не успевает в срок закончить очередную трогательную повесть из жизни молодых унтер-офицеров времен не то Маргариты Наваррской,  не  то Марии Антуанетты. при мыслях о работе писатель пожух окончательно.

– Ну;  ладно,  не рыдай, – успокоила Крысяка, – А то вид у  тебя  тоска и удивление. Верно, Степ?

– Мне бы водочки, прошептал смущенный Степа.

 Ему налили.  В дверь снова позвонили.

Ульбрихт вернулся! Скажи, что для него еще водка осталась!  Отгородившись от друзей кухонной дверью,  Казуаров вышел в коридор и открыл. На пороге стоял участковый нспектор. Реальность послед­него не вызывала ни малейших, сомнений.  В ответ  на  стеклянно-вопросительный взгляд  писателя  милиционер  поздоровался  и  дели­катно шагнул в квартиру.

– Тут вот бумага...  ну,  протокол,  то есть... насчет соседа ва­шего.

– Соседа?  Это, которому жена шею свернула?

– Да нет... то в прошлом году...  А этот, который из окна выпал.

– Куда выпал?

– Куда,  куда,  вниз,  конечно!  Не  сразу же на небо... гы-гы-гы!

– Из моего окна? – хрипло писатель, напряженно вспоминая, когда последний раз падали из его окна.

Да нет, вроде не  из вашего.  Из того, что напротив. В гости к соседке вечером пришел,  а тут как раз муж.  А может, и не так. Ну, ничего, выясним... Вот здесь подпишите. Вы человек известный, по­ложительныйзначит, на вас положиться можно.

Не надо на меня ложиться,пробормотал Казуаров и, ничего не понимая, подписал бумагу.                     

– Виноват, всего  хорошего,  закончил  участковый и исчез. Повернувшись,  писатель увидел  беззвучно хохочущие   физиономии  приятелей, полупросунутые в щель  купонной двери.

– Что ж не пригласил шерифа-то?  спросил Люнпюмштейн.

– Вот еще! С ментами тусоваться! – возразила Крысяка.

А что, каждый человек по-своему интересен, – вставил Казуаров.

В анатомическом театре, – закончил Люмпенштейн,Ты  как, Степа, думаешь, а?

– Мне  бы  водочки,  поднимая на Люмпенштейна невинные детские глаза, прошелестел Степа. Ему налили. Тотчас же раздался очередной звонок в дверь.

– Ну,  это уж слишком, – заныл Казуаров, которому  все никак:  не удавалась найти себя во времени и в пространстве.

– Ты чего?

–Да вот опять звонят.

Друзья перемигнулись. Казуаров пошел открывать.  На этот раз в дверях стояла белая обезьяна. Она приходила уже не в первый раз, и писатель знал ее в лицо. Обезьяна укоризненно погрозила писателю пальцем и собралась что-то сказать, но тот отчаянно затряс головой.  Обезьяна нехотя улетучилась. «Я еще зайду-у-у», – донеслась с лестницы.

– Ну,  Мопассан,  хватит педиотикой  заниматься, –  кладя руку на плечо Казуарову,  сказал Вагинян, – держи стакан  и  рыбку  съешь. Сразу человекам станешь.       

– Да, у него ухе крыта поехала, – заключила Крысяка, – спасать надо для мировой литературы. А кстати, почему у тебя книга на столе с угла обгрызана?  Ты ей закусывал,  что-ли?

– А в этом что-то есть, подключился Люмпенштейн, – Что за книга-то? Пикуль! Ха-ха! Для закуски  в  самый  раз! Признавайся, со­бака,  ты  ее ешь или читаешь? 

– Отстаньте,  это мне надо для работы. Казуаров смутно помнил, что этой книгой совсем недавно кому-то за­тыкали рот. Но кому именно не помнил. А сейчас к тебе кто приходил? Может, этот... как его, Сухэ-Батор?

– Не поминай к ночи...  А Сакко и Ванцетти у тебя не бывают? Они теперь в Москве СП открыли. "Электробытовые приборы".

- А вот еще,  знаешь,  СП такое есть с немцами «Русише швайн» называется. Шпиг, свинина,  корейка и все такое прочее.  Ну, съешь, съешь рыбку-то. Тебе уже мемуары пора писать. Как думаешь, Степ, а?

– Водочки бы,– заплакал Степа.  Ему налили.

– А Горький  к тебе не приходит? продолжал приставать Вагинян.

О, Горький! Мой любимый писатель, мать его...  откликнулась Крысяка.  Раздался звонок в дверь.

– Во,  легок на помине, старичок! – загудели все.

– Пора лечиться, подумал Казуаров,– Ну, ладно, мне кажется, а им? Ничего не соображаю.

Тут он вспомнил, как после мерзкой чачи, которой его под угрозой заклания поили грузинские поэты Какава и Цунгцвадзе, к не­му из унитаза явился какой-то неповоротливый тип  и  заговорил стихами «А, дон Хуан, Ты звал меня на ужин! Вот и я! Привет тебе, привет!» Слава Богу, быстро исчез и больше не появлялся.

На пороге стояла белобрысая пионервожатая. «Да,  пора лечиться, а все этот портвейн проклятый», –  подумал. Казуаров и энергично затряс головой. Но видение не исчезло, а напротив, заговори Гонорис Аркадьевич!  Вы обещали приехать к нам в школу и рассказать о своем творчестве.

– В самом деле? В прихожую высыпала  вся компания.

- В школу! Как трогательно! – схватился за голову Лймпенштейн. – Школа, школа,– ностальгически заломила руки поэтесса, – портфели, рогатки,  бюсты Ильича, атомный взрыв в кабинете физики, первая, вторая и четвёртая любовь! Ах, все это прошло!

– Гоноря, не поддавайся! Это зомби. Выпей, и все прейдет.

– Сам ты зомби.  У людей серьезное дела,  не то, что у нас,вставил Степа.                                         

– Я, конечно,  обещал, – промямлил  Казуаров,  жалобно улыбаясь, – но вообще-то…

– Раз обещал,  то надо ехать,  решительно прервал его Степа. Видимо, водка к этому времени оказала на него свое преобразую­щее действие.

– А что, давай потеки ра… То есть нет! Раз обещал, то поехали, заявил Люмпенштейн,  делая серьезную,  а потому особенно шкодливую мину.

Школа встретила компанию духотой,  воплями и  топотом.  В актором эале  уже  были  приготовлены  заматеревших и выносливых школьных стульев.  На сцене торжественно установили стол со стулом для главного действующего лица,  а  позади  стулья  для коллег. Получилось нечто вроде президиума. После того как зал заполнился пионерами, в первом ряду расселись учителя.

– Выставка  попугаев, – подумал Казуаров, тоскливо разглядывая первый ряд, – Вы мне подсказывайте,  а то я  что-то  не  того, – шепнул он назад.

– Уважаемый Гонорис Аркадьевич! – звонким и невыносимо радостным голосом начала вожатая. Мы давно интересуемся вашим творчеством и читаем ваши книги.  И вот, теперь мы очень рады,  что вы нашли время и приехали к нам.  Расскажите,  пожалуйста,  как проходит ваш рабочий день,  а мы с интересом послушаем.  

Писатель тяжело вздохнул. В конце зала появилась белая обезьяна. Она крадучись прошла через зал и присела на  свободный  стул  с краю, достала блокнот и ручку и сделала вид, что готова записы­вать.

День,  говорите, рабочий... невнятно начал Казуаров, не сводя  глаз  с обезьяны, – Ну, я встаю…  В семь часов. Сзади ехидно захихикали.

– Встаю,  стало быть…  Потом завтракаю...

Чем бог пошлёт, – вставила сзади поэтесса.

Потом сразу сажусь за рабочий стол…

Да ну?  прошипели  сзади.

Писатель  сделал  рукой конспиративный жест, призывающий ехидных приятелей  заткнуться.

– Вот,  значит,  сажусь я за стол, – продолжал он,  входя в полное отупение.  Теперь он уже ничего не видел, кроме белой обезьяны, которая слушала его с искренним вниманием и даже записывала.

– Сажусь и думаю,  думаю,  думаю... Пауза затянулась.

– О чем же ты думаешь, собака безобразная? вкрадчиво шепелявил Люмпенштейн.

Думаю, думаю... кого я сегодня трахать буду? Обезьяна закрыла  лицо  блокнотом  и замахала руками в приступе беззвучного смеха.  В мертвой тишине было слышно, как бьется му­ха,  попавшая в графин с водой в темном красном уголке. Коллеги опомнились первыми. Они бесшумно встали и на цыпочках, синхронно,  как в мультфильме, поплыли к выходу. Затем пришел в себя и Казуаров.

Извините, – хрипло пискнул он, присоединяясь к веренице друзей. Белая обезьяна матросской покодочкой. побежала из зала. Немая сце­на продолжалась. Последнее, что увидел писатель покидая зал,  был широко открытый рот белобрысой пионервожатой и ее же  не  менее широко открытые глаза. Утро кончилось. Начинался рабочий день,