Минимизировать

СМЕРТЬ ИВАНА ЛУКИЧА.

Посвящается русской классической литературе.

«Отчего бы мне нынче не умереть?» – подумал Иван Лукич и задумался.» В самом деле, ведь должен же всякий человек когда-нибудь умереть. Да и кому нужна такая никчемная, тоск­ливая, бесполезная, такая русская, русская жизнь! Непремен­но сегодня умру!» – решил Иван Лукич и улегся на диван. – «Да! да, да, да! И ничего то я, сукин сын, путного в этой жизни не сделал. Зря только хлеб божий ем!» Тут ему в который раз вспомнилось, как в далеком детстве он утащил из буфета зеленую леденцовую палочку, обладание которой должно было наполнить ere жизнь высоким и таинственным предназначением. Съесть палочку он так и не осмелился и зарыл ее в саду, отметив заветное место особым знаком – спалив близлежащий муравейник. С тех пор жестокие угрызения совести не покидали истерзанной ду­ши Ивана Лукича. Всякий раз, особенно после возвращения из суда, где он был присяжным заседателем, роковая зе­леная палочка являлась ему в кошмарных снах. И тогда Иван Лукич в ужасе просыпался в холодном поту от собственного крика: «Матушка, матушка, это я украл леденцовую палочку!»

На глаза Ивана Лукича навернулись слезы. В такие ми­нуты он чувствовал себя особенно ничтожным и порочным че­ловеком и невыносимо стыдился своего существования. С тру­дом овладев собой, он широко открыл глаза и, чтобы отогнать слезы, сосредоточился на прозрачных червячках, плы­вущих и тающих перед его взором. «Боже! Какой чудный пото­лок! Какой белый и девственно чистый! И какой высокий! Отчего же я раньше не замечал этого чудного потолка!» Чув­ство волнительного» восторга наполнило душу и принесло в нее покой и умиротворение. Стеклистые червячки плыли по потолку, как облака, и чувство торжественного по­коя и величия громыхало в душе наподобие военного оркестра, исполняющего «Оду к радости». Казалось, вот-вот и откроется новый смысл существования, простой и высокий.

Иван Лукич глубоко вздохнул. «А вот, интересно, почему дурные люди так легко сходятся и объединяются, а люди хорошие ни­как не могут меж собою договориться?» Разве это справедливо? Однако, вот я, например, сделал ли сообща с кем-нибудь хорошее дело? Нет, не сделал! Вот и вы­ходит, что я не хорош. Выходит, что я есть подлец и негодяй. И что же мне теперь, подлецу, делать?» – мучительно думал Иван Лукич, закусив губу. И тут его осенило, «Если дурные люди легко меж собою ладят, то надобно пойти и непременно поругаться с каким-нибудь мерзавцем. Так, бог даст, и ис­правлюсь!»     Осознание того, что он способен хоть в малой степени досадить Мивому Злу, вызвало у Ивана Лукича чувст­во гордости и вдохновения. «Однако с кем же мне поругаться? Вот, скажем, судебный пристав Чигурыжкии. Вор и пьяница. Так и должно ему сказать! И цилиндром по морде!... Нет, этот может, пожалуй, по службе навредить.» Долго перебирая в уме фигуры знакомых подлецов, Иван Лукич так никого и не выбрал. В конце концов, он решил, что не худо бы дать пинка городовому. «В самом деле, стоит себе эдаким Мардуком и ощущает себя царем природы!... Непре­менно дам пинка! Пусть в суд подаст, Левиафан, эдакий. Пусть положения в обществе лишусь. Так мне, подлецу, и надо! Всё это пустое! Страдать так уж страдать! Главное –нравственное очищение!» Иван Лукич снова чуть не прослезился, но тут вспомнил, что решил сегодня умереть. Так что же мне, сперва пинка городовому дать, а затем уж умереть или наоборот? Экий вздор, однако...

– Иван Лукич, – послышался голос лакея.

       Ну, что там ещё?

       Мужики пришли из деревни. Говорят, по делу.

«Вот и умереть не дадут спокойно!» – подумал Иван Лукич.

– Ну, и гони их, чертей, в три шеи! – крикнул было он, но спохватился, – Нет, погоди, пусть войдут!

– Нерешительно потоптавшись у порога, мужики вошли в комнату.

– Чего вам, мужички? – спросил Иван Лукич с такой кротостью в голосе, что даже сам удивился.

– Мы вот, ваша милость, всё вот, стало быть, насчет лужков… на­чал самый старший из мужиков, глядя на Ивана Лукича снизу вверх, теребя шапку и щурясь.

       Каких, братец, лужков?

– Дык ведь именье-то, знамо дело, большое, тут уж ваша милость, видать, и запамятовали. А по закону-то, ну того, то есть вроде как по бумаге, выкос-то он весь как есть барский, а лужки-то за косогором все как-проникак нам отписаны.

– Ну, так и в чем же, братец, дело? – спросил Иван Лукич, морща лоб и мучительно вникая а слова меньшого брата.

– Дык ведь, дело-то оно такое, как и сказать-то и не удумаю...

– Говори, брат, говори, – подбодрил Ивам Лукич, «Вот где Правда, вот где нравственность» – думалось ему.

– Так вот, стало быть, как по бумаге-то, сиречь по закону, все вроде бы как положено-то и вышло. Ну, а как до лужков-то, вот тут-то управлявший-то Стаерос-то Поликарпыч ну и того...

–Чего, того?

– Ну, того, стало быть, етого... Нет, говорит вам, выходит значит, никаких лужков и отродясь не был». «Как так?», говорим. А он тут и тугумент, значит, с приставом составил, да так в нос-то и тычет. Смотри, говорит, сучий лапоть, нет вам тут никаких лужков, да и недоимок с вас еще к Трои­це на осьмнадцать рублёв! А староста, нет чтоб чего и как разобрать, сопит в бороду, сыч, не того, не этого.

– Ну, так и что же вы, мужики, решили? – спросил Иван Лукич.

– Мы, стало быть, значит, так Стаероске-то и говорим: про тугумент, стало быть, никак не ведаем, дарам, что казенный знак на ём стоит. А как по совести-то стало быть, не правед­ный есть твой тугумент. Вот, мы, говорим, к барину пойдем. Барин-то он как есть человек душистый, и лужки-то все как есть и присудит. Тут он как закричит коровой дурной: «Я те­бе покажу, к барину, тудыть твою коромыслом! А вас, кричит, того, стало быть, в палки, да в Сибирь!» Змей, стало быть, собачий. Ну, тут, Африканыч-те, знамо дело, осерчал, да и того, выходит, принял грех на душу... так вот, батюшка-барин…

– Какой грех, братец? – спросил Иван Лукич, все белее удив­ляясь своим уже не стелько кротким, сколько вкрадчивым интонациям.

– Да грех-то известно какой… Ну, Африканыч-то, значит, обухом ему, выходит так по темечку малость постучал, ну а тот, ну вот как есть возьми, да и помре. Ну, тут уряд­ник, знамо дело, господин Недеволков, приехал. Тут уж и сбор, да разбор...

– Погоди, погоди, убили, что ли, управляющего?

– Ну что ж взять-то? Грех-то он и есть грех, бормотал му­жик усердно крестясь. Дык ведь жисть то, она не без греха! Грех, знамо дело, и в церкве отмолить можно. А этот ведь вот змей какой!.. Угомони Господь душонку паскудную. Ведь вот оно, батюшка-барин, душа-то по всякому делу надобна!

– И что ж урядник?

– Ну, мужички-то, знамо дело, молчок. Не ведаем, вроде как ничего и все тут. А карачун-то ведь дело богово, ведь никогда ж того не было, что б вот ентак никак не выходило, а поди случись чего, так вот тебе и пожалуйста!..

       Ma… И что ж, уехал урядник?

       Уехал, батюшка-барин, уехал. Погрозил, погрозил, да и уехал. Пороть-то нынче. не имеет, стало быть, никакого полного права.

       Ну, а бумага, где?

       Какая, батюшка-барин,бумага?

       Документ от управляющего?

       Дык сгорел тугумент-то, сгорела, стало быть, бумага-то Стаероскина. Так вместе с флигелем, выходит, и сгорела!

       Так вы, черти, ещё и флигель спалили.

Мужики замялись и закрехтели, теребя шапки и бороды.

       Ну, добро, мужички, ступайте.

       Это, стало быть, а лужки-то барин, как того, значит...  – забубнили мужики.

       Берите, берите лужки, бог с вами. Старосте скажите, я раз­решил. Ну, ступайте, ступайте.

Мужики одобрительно закивали, поклонились в пояс и поторопились уйти.

«Как далек я, все-таки, от меньшого брата» – горестно подумал Иван Лукич, когда прилив чувств, вызванный сознанием собственного благородства слегка прошел, «Да, поистине, все наше просвещение не стоит этой естественной, незамутнённой нравственной силы и чистоты души. Нет, непременно нынче умру!»

Иван Лукич снова улёгся на диван. «Неe худо 6ы умереть от подагры» – подумалось ему. Все достойные люди умирают либо от подагры, либо уж на худей конец от чахотки. Не тут ведь надо сперва заболеть…» И тут он вспомнил про крысиный яд, который вот уже много лет хранился у горничной в буфете. Иван Лукич почему-то посмотрел на часы и достал яд из буфета. «Однако не мешало бы сперва пообедать».

– Тимофей, распорядись-ка, братец, насчет обеда, – сказал он лакею и сел сочинять предсмертное письме. В нём он признался во всех своих грехах, и прежде всего, в краже зеленом палоч­ки. В этом месте ему удалось даже слегка окропить бумагу слезами... Хотя письмо и вышло несколько длинным, Иван Лу­кич остался доволен. Затем он вывалил в камин содержимое корзины для бумаг, отодрал от чистой тетради заглавный лист и написал на нем «Дневник». Этот лист он слегка опалил ог­нем из камина. «Пусть думают, что я сжег дневники» – решил самоубийца. Завести дневник Иван Лукич собирался всю жизнь, но не в силах побороть лень, он так и не написал ни строч­ки.

Принесли обед. Иван Лукич поставил склянку с крысиным ядом во главу стола, и все время не сводил с нее глаз. Как ни старался он есть медленно, обед все же подходил к концу. «Вот останется в тарелке еще на пять ложек, приму яду, а ее на шесть или больше то нет» – размышлял он, вперив взгляд в тарелку, и тут же, устыдившись своего малодушия, решительно дрожащей рукой быстро доел содержимое тарелки, гром­ко стуча ложкой. Затем он схватил склянку, мигом проглотил яд и запил гадость водкой. Пока убирали посуду, Иван Лукич стоял, отвернувшись, у окна и курил, стараясь не выдать своего трагического состояния. Оставшись один, он снова лёг на диван и стал ожидать смерти.

Прошел час, а чудный белый потолок продолжал, как ни в чем не бывало, возвышаться над головой Ивана Лукича. И по нему облаками плыли стеклистые червячки. Время от времени Иван Лукич раздраженно посматривал на часы, но жизнь оказалась привязчивой, как бессонница, и смерть все никак не шла к нему. В конце концов, Иван Лукич заснул. Но смерть не пришла и во сне. Зато вернулась домой жена и жизнь потекла в привычном русле.

 

Эпилог

 Иван Лукич прожил до неприличия долгую жизнь. Да и кончилась ли она по сию пору, сказать трудно, поскольку мёртвым его так никто и не видел.