Минимизировать

АНТОНОВСКИЕ ЯБЛОКИ

 

         Хорошо в Подмосковье ранней осенью! Когда и тепло, и не жарко, когда разливаются в медовом воздухе приглушённые звуки поредевшей социальной среды и столь ценимый на просторах отечества дух всеобщей умиротворённости и консенсуса с природой. А уж если после добротного обеда с густым украинским борщом и шашлыком на живых углях выйти, не торопясь полюбоваться на игру солнечных зайчиков на высоких сосновых стволах, то ей богу, начинают приходить в голову самые странные но, тем не менее, приятные мысли. О том, к примеру, что человек, вообще-то может быть не такая уж мразь и сволочь, а жизнь не так уж идиотична и бессмысленна, как обычно кажется нормальному человеку в нормальном состоянии. Но это, повторю, именно после хорошего обеда. А если не очень… А если совсем без обеда? Да ещё и без ужина? Да при смутных видах на завтрак? Тогда уж и жить окончательно расхочется.

         Вот эта проблема во всей своей нелицеприятной остроте встала перед двумя творческими разгильдяями, которых судьба в лице весьма серьёзного на вид телепродьюсера забросила в подмосковный писательский посёлок. Здесь, живя на даче заказчика, им предстояло к оговоренному сроку написать сценарий залихватского боевика под названием «Подпульный миллионер». Первый вариант названия «Ментовские морды» был заказчиком отвергнут.

На пятый день соавторы – Овощук и Кобриков с удивлением столкнулись с таинственным фактом. Весь задаток гонорара, оставленный заказчиком, оказался непостижимо быстро проеден, точнее, пропит. А заявиться за материалом и подкинуть ещё деньжат заказчик, непробиваемый гад и жлоб, обещал не раньше, чем через неделю. Вот такая вышла обезьяна, как любил говаривать Овощук.

         И как она так вышла? И вино-то не особо дорогое. И водка. И портвейн. И вермут. И кагорчик… А пиво – так вообще копейки! Нет, что-то неладно с законом сохранения!

         Последний поход в местную столовую был особенно памятен. 

         – Сочников! На все! – решительно заявил Кобриков, рассыпая перед кассиршей горсть уныло-звонкой мелочи, разбавленную одинокой замусоленной бумажкой. Кассирша промолчала, но одарила творческий дуэт таким по-верблюжьи надменным взглядом, который впечатлительные люди запоминают на всю оставшуюся жизнь. По-братски поделив полтора сочника на двоих и, тем самым, распрощавшись с сытой жизнью, литераторы оказались в довольно тоскливом положении. Пытались отвлечься работой. Не тут-то было! Вместо серьёзных сюжетных интриг с кровавым мордобоем, групповым скотоложеством, долгими головокружительными погонями, садистическим изнасилованием несовершеннолетних и прочими обязательными атрибутами высокохудожественного сценария, в голову лезла всякая коварная чепуха. Назойливо рисовались ресторанные сцены.

– Вот, значит, входит Чириевский в ресторан… – начал было представлять Кобриков, раскачиваясь на стуле и нервно теребя жидкую меньшевистскую бородёнку, делавшую его похожим на уездного Мефистофеля.

– Та-ак… А эта сука, капитан Кудеяров, его там уже ждёт, переодевшись армянином… – подхватил Овощук, прохаживаясь взад-вперёд по дощатой дачной террасе и покусывая прозаическое пластмассовое стило.

– Ну да… Вроде так… Подходит он, значит, к столику, – продолжал Кобриков, запрокидывая голову и устремляя в небо тощий кадык. – Подходит он, прямо к столику, где сидит Авокадзе.

– С двумя шлюхами! – взмахнул пухлыми руками Овощук. – Только не Авокадзе, в Недошвили.

– Недошвили утопили. Забыл?

– А, ну да! Подходит и говорит: «Привет тебе, сука, от Соплягина». Или нет – «Где, сука, товар от Соплягина»?

– Нет! Нельзя так в лоб! Подходит…и говорит… Официант! Сифуд коктейль, салат «Савойя», королевские креветки, ведро шампанского и …

– А булочку «Блокадную» не хочешь?! Ты хоть слышишь, чего плетёшь, паскудник?

– М-да… Не то! В общем, потом  Авокадзе в него стреляет, шлюхи в крик и по сторонам, вылетает Кудеяров и стреляет в Авокадзе. Чириевский бежит…бежит, бежит… Кудеяров, значит, за ним… Тот забегает на кухню – воодушевленно развивал мысль Кобриков, – и там переворачивает стол…

– А на столе поросёнок жареный в зелени, вот такой монстр прищуренный! И огурчики, огурчики… Летят огурчики на пол и прыгают  как резиновые… Кудеяров стреляет, попадает на лету в помидор, и томат по стенке, как кровь… А помидор «бычье сердце» – ловишь символ? И всё так заме-е-е-дленно!

– Да-да! И цыплёнок жареный взлетает! Так кто тут паскудник?! – от возмущения Кобриков так сильно качнулся на стуле, что повалился назад и грохнулся на пол.

– Ну, ладно, поросёнок – это, конечно, штамп…

– Сам ты штамп! Ну, ладно, надо что-то актуально придумывать на конкретную тему практической жратвы. А то так ни фига не напишем!

– Сначала не напишем, а потом вовсе загнёмся! – согласился соавтор. – Слышь, Кобрик, я слово новое придумал –  послезавтрак.

– А конструктивные идеи есть? Хлебников, понимаешь!

– Да, и хлеб, конечно! Такие кусочки, картами по полу  стелятся…

– Совсем сдурел, старик? Слушай, а точно, что на этой чёртовой даче погреба нет?

– Да, справедливо подмечено, что русскому человеку свойственна праздная мечтательность. А «чёртова дача» – это неплохо. Это, знаешь ли, образ. Дача чёрта… Ты лучше скажи, какая конкретно падла сказала, что талант должен быть голодный? Ох, как бы я его сейчас за горло подержал!

– Конструктив, конструктив давай!

– Легко сказать, конструктив! Если уж со вчерашнего дня коструктив не показался, то…

– Будем постепенно снисходить до людоедства.

– Начнём, конечно, с соседей?

– Ну, а с кого же ещё. Та-а-к… Кажется есть идея. – Кобриков возбуждённо вскочил и забегал по террасе в противофазе коллеге.

– Насчёт Авокадзе?

– Насчёт пожрать, труженик неутомимый!

– Какие могут быть идеи, когда все бутылки сданы?

– Тут через улицу, прямо напротив помойки, дача такая стоит, в колониальном стиле, видел?

– Было чего-то…

– Так вот, живет там одна старуха. Писательница. Вроде как даже известная. А зовут её Эльза Фарш.

– Это псевдоним такой? – заинтересовался Овощук.

– Да нет, вроде.

– Тогда интересно. А пишет о чём?

– Ты что, читать собрался? Чукча читатель?

– Чукча не читатель, и даже не писатель. Чукча редактор. Ну, ладно, ближе к делу. Прямо вот так и съедим старушку?

– Я с ней как-то в Домжуре трепался. Ну так, о том, о сём. Между прочим, приглашала… Неотчётливо, конечно, непонятно куда, непонятно когда, но чего-то обещала рассказать.

– Надо к ней на обед заявиться!

– Ох, и догадлив же ты! Как в тяжёлую воду глядишь! Так, сейчас у нас без семнадцати двенадцать. Обедать она будет, как все прилежные обыватели, часа в два, в три.

– Не промахнуться бы.

– Пойдём к половине третьего. А там –  по обстановке.

– Ой, пиши, пиши, старуха – позолоченное брюхо!..  – приободрившись, запел Овощук.

– Ты пока что не радуйся, давай, что там у нас с Чириевским? Ресторанную сцену пока пропустим.

Кто не знает, как порой тянется время! А время умеет тянуться! Подло, безжалостно, бесконечно! В конце концов, психологический момент для выхода из дома настал, и уже через пять минут друзья стояли перед по-купечески добротной калиткой маститой коллеги по цеху. Ворчливым шмелём прогудел звонок, и наступила тягостная пауза.

– Судя по запаху – вовремя! – Авторитетно изрёк Овощук.

– Предвкушаю котлеты. Возможно, даже по-киевски.

– Ух ты, спец какой! А я вот чую – вареники грядут. С вишней. В крайнем случае, с творогом. Но в сметане – это сто процентов.

– Иду! – отозвался вдруг из глубин дома бодрый голос хозяйки.

Эльза Сигизмундовна Фарш была весьма мала ростом, но при этом бодра и энергична. На щеках её играл жизнеутверждающий румянец, в мутных черепашьих глазках играли отблески исторического оптимизма, а фривольная соломенная шляпка придавала ей даже нечто пасторальное. Вопреки сомнениям Кобрикова, она тут же его вспомнила и одарила друзей цепким, как у младенца, рукопожатием.

– Вот здесь устраивайтесь. И чувствуйте себя почти как дома.

– Хозяйка указала на пару стульев у стола в углу большой наполовину застеклённой веранды. – А я сейчас подойду.

Нежданные гости сели, куда было указано, и огляделись. В другом конце веранды стоял ещё один стол, накрытый трогательной белой скатертью. На нём красовалась помпезная барочная ваза, наполненная почти неправдоподобно крупными яблоками. Друзья торжествующе переглянулись.

– Порядок, только подождать ещё надо. – Заключил Овощук.

А между тем букет запахов, доносившийся из дома, издевательски усиливался. В нём уже чудились ароматы восточных пряностей, сладких испанских вин и ещё бог знает чего. Наконец, из двери, ведущей в дом, показалась хозяйка. От запаха котлет, успевшего ударить из открывшейся на секунду двери, друзья чуть не попадали со стульев.

– Вы как тут, не соскучились? – весело спросила Эльза Сигизмундовна, по-приятельски подсаживаясь к гостям.

– Да нет, отчего же… – мучительно выдавил Кобриков. – такой вид чудесный.

– И воздух… – Добавил Овощук.

– Так вот, помнится, я вам обещала рассказать, как мы с делегацией ездили на симпозиум в Вену.

– Да-да, именно! – закивал Кобриков.

– Да-а, друзья мои, Вена – удивительный город! Париж, конечно, тоже не плох. Но в Вене есть своя особая изюминка, которой нет больше нигде в Европе. Если выйти к собору святого Стефана…

Устная экскурсия по достопримечательностям Вены длилась минут двадцать. В течение последних десяти из дома то и дело доносились глухие невнятные звуки, издаваемые неким трудно определимым существом, и которые, судя по интонации, призывали писательницу вернуться в дом.

В конце концов, хозяйка вняла призывам, приостановила свой захватывающий рассказ и скрылась за дверью. Некоторое время друзья сидели молча.

– Помнишь, у нас там в начале ювелир Жмуржидовский глотает бриллианты, чтобы ментам не отдавать? – глухим полумёртвым голосом спросил Кобриков.

– Ну…

– Я бы сейчас и от бриллиантов не отказался.

В ответ Овощук звероподобно вздохнул и заёрзал на стуле.

Прошло около получаса.

– Так вот, в музее Венской Академии художеств есть удивительное полотно позднего Тициана… – как ни в чём ни бывало, продолжила Эльза Сигизмундовна, бодро выскакивая на веранду, почти незаметно утирая губы салфеткой.

Впрочем, эта красноречивая деталь не ускользнула от обострённого внимания гостей.

– …И там есть старики, которые помнят ещё художников Сецессиона!

– Пишите, старики, пишите! – буркнул Овощук.

– Что вы?

– Да нет, это я так, про себя…

– Мы беседовали с современными австрийскими писателями в университете…

«С современными… А с какими же ещё! С Кафкой что ли!» – угрюмо размышлял Кобриков, исподлобья глядя на вдохновенную рассказчицу.

Прощебетав ещё с полчаса, писательница снова вежливо удалилась.

В течение следующих двадцати минут друзья не проронили ни слова.

– Овощ, – окликнул Кобриков приятеля, как обычно делая ударение на втором слоге. – Тебе интересно?

– Мысленно записываю. А фамилия моя, между прочим, не от слова «овощ», а от слова «ваще».

– Ладно, ты мне вот что скажи. Тебе какой сейчас классический персонаж представляется?

– Раскольников.

– Во! Опять в тяжёлую воду глядишь!

– А вот и я! – послышался по-прежнему бодрый, но с ноткой умиротворённой усталости, как показалось, голос хозяйки. На ходу она что-то торопливо дожёвывала и столь же поспешно глотала.

– Что-то вы, друзья, приуныли!  Вы извините, что я…туда-сюда. Сами понимаете…

– Понимаем. – Скорбно кивнули друзья.

– А что это вы, в самом деле, такие грустные. Плохо пишется?

– Ну да, что-то в этом роде. – Промямлил Овощук.

– А вот был такой случай с Буниным. Приходит Бунин к Толстому и жалуется – не пишется! А Толстой говорит: «Вот вы и пишите, что Вам не пишется»! Это про вас, друзья мои!

– А ещё он сказал: «Если можешь не писать – не пиши»! Это про…

– Совершенно верно! Это тоже замечательно сказано! – восторженно перебила Кобрикова хозяйка. – Я, извините, опять отлучусь. Надо там кое-что закончить…

– Да-да, конечно… А можно мы за тот стол пересядем, оттуда такой вид открывается…

– Разумеется, как пожелаете! – благожелательно ответила писательница, исчезая за дверью.

– Ну, Кобрик, как тебе кофе по-венски?

– Но уж яблочек-то мы сейчас навернём!

– Давай, пока старуха компот доедает!

Схватив по яблоку, друзья одновременно застыли в позах вакхических статуй с открытыми ртами.

– Это не яблоки! – чуть не крикнул Овощук.

– Муляжи. – Пояснил Кобриков, – дурилка восковая. Детишкам натюрморты писать.

– Та-ак… Натюрморт, достойный кисти Айвазовского!

Несколько раз деловито подбросив в руке яблоко, Овощук с размаху швырнул его в глубину сада. В ответ послышалось недовольное  собачье рычание.

– Во! Первый шар в лузу! – довольно ухмыльнулся Овощук.

– Тэ-эк-с? А здесь что у нас?

Кобриков подошёл к полузасохшему кактусу в глиняном горшке и решительно насадил на его хилые иголки аж три яблока.

– Как, оживляет?

– Ты дизайнером не работал?

– Ладно, пошли со старушкой прощаться, а то мы тут такой дизайн сотворим…

Возвращение домой было сродни дороге на Голгофу. Словно символ безнадёги, показалась и зелёная крыша продьюсерской дачи. И тут Овощук внезапно остановился как вкопанный.

– Есть конструктив! Сегодня у нас какое?

– Четырнадцатое, если мне не изменяет география.

– Помнишь, крендель такой мордастый… Я с ним ещё курил в тамбуре. Ну, когда сюда ехали? Ну, здоровый такой детина, глазки поросячьи и волосики такие на носу…

– Ну, так что?

– Тоже писатель. Бык – его фамилия. Парамон. Из этих самых долбанутых… Грунтовиков, то есть народников…

– А-а… Ну, знаю я их, придурков…

–Так вот, слушай сюда! Приглашал! Кокретно! Говорил, что тринадцатого откуда-то там вернётся, а на четырнадцатое в гости звал. Конкретно, понимаешь?

– И где же обитает кормилец?

– Да здесь, недалече. Через две станции. Сиволобово, Котлищи, а потом Недоделкино. Такой же писательский вертеп. Там он и торчит.

–Ага, значит, к ужину…

Друзья решительно двинулись на станцию. Электрички, конечно, подходить не торопились. Впрочем, некоторые торопились, и даже чересчур. С ветерком и свистом пролетали мимо, не думая останавливаться. И снова друзьям приходилось тоскливо топтаться у края платформы, всматриваясь в безупречную ренессансную перспективу рельс, шпал, проводов и столбов надеясь разглядеть на мутном горизонте красно-зелёную железную морду.

Наконец, они уселись на драные сиденья электрички и, убедив себя, что появление контролёров на столь коротком отрезке пути маловероятно, немного расслабились.

– Слышь, а что он пишет-то, Бык этот твой? – спросил Кобриков

– Чукча читатель?

– Да так просто…

–Он писака тот ещё! Полчаса меня грузил… Вот написал он, к примеру роман “Конь”. В четырёх частях, с прологом и эпилогом. А ещё он написал что-то такое народное… Эпическое. “По великой нужде” называется. Сейчас сценарий по этой фигне крапает. А ещё про какие-то антикварные колокольчики плёл. Из какой-то там Нижнехамской губернии. Он их то ли из церкви спёр, то ли прямо из земли выкопал…

На станции Недоделкино электричка, вопреки мрачным опасениям друзей, всё-таки остановилась. Это было даже как-то подозрительно: мелкое везение, как свидетельствует жизненный опыт, предваряет большую пакость.

– Так, вот синий дом с голубым сараем! – провозгласил Овощук после получаса блужданий среди дачных кущ и заборов. Там поэт Ишаковский живёт.

– М-да? И хорошо живёт?

– Думаю, неплохо… Но он нас не интересует. Это для ориентира. Ага… а вот напротив дом с флюгером в виде Ленина, видишь? Это критика Слюнявскго дача.

– Экскурсия по Вене, часть вторая. Ты имей в виду, я в Вену больше не ходок.

– Терпи, цель близка… Во, вот этот дом его!

И дом, и сад, и калитка выглядели весьма внушительно. Последняя кроме электрического имела ещё и ручной звонок. Однако ни тот, ни другой жизнь в доме не пробудили.

– Слышь, Овощ, а это не он там, в чёрном лапсердаке, в саду руками машет? – деловито поинтересовался Кобриков, заглядывая за забор.

– Ты чего, это ж пугало.

– А жаль… Между прочим, если всё время на огороде торчать, то и пугало не понадобится.

– Это ему скажи.

– Да уж сказал бы! Да где ж он, Буйвол-то твой, мать его?..

– Нету Быка! – трагически ответствовал Овощук. – Кинул, паскудник!

– А мы-то с тобой кто?

– Полезли! – с неожиданной решительностью выкрикнул Овощук, с удивительной для его полноватой фигуры ловкостью перемахивая через забор.

– Та-а-к… Значит, входит Чириевский в ресторан… – зловеще провозгласил Кобриков, следуя за приятелем. – И видит… Овощ, у тебя шар есть?

– Воздушный?

– Любой.

– Зачем?

– Покатить! Всё обобрал, деспот! Одни шланги остались!

– Не спеши, может и найдём чего… Во! Эти уж настоящие! – указал Овощук на живописную яблоню в глубине сада.

– Будем надеятся…

– Похоже на антоновку.

– Этот сорт называется тапировка.

– Не тапировка, а папировка. Тапир – это зверь такой. Не то осёл, не то чёрт знает что. В Южной Америке живёт, и нос у него ещё такой, то ли рыло, то ли хобот.

– Вот-вот, он ещё немым фильмам на рояле аккомпанировал.

– Так то тапёр, а не тапир!

– Где тапёр, там и тапир, и яблоко в его честь назвали. Очень он их любит, понимаешь? И распознаёт мгновенно…

– Ладно, хорош! – подытожил Овощук, останавливаясь перед яблоней. – Вот такая вот обезьяна! Ну что, тряхнём, что ли?

– М-м-м… – поморщился Кобриков. – Пошло это и бескрыло… Просто взять и обтрясти. Где полёт? Где фантазия?

– Верно. – Согласился Овощук, – да и мелким хулиганством отдаёт.

– Значит, сценарий такой… – немного подумав, объявил Кобриков. – ты человек мордастый…

– Но-но-но…

– …И местами даже грузный. А я местами худой и тонкий. Поэтому я лезу тебя на спину и надкусываю каждое яблоко.

– Ага! Это изящно… Только потом поменяемся, чтобы мне тоже досталось.

– Достанется! Я тебе сверху каждый второй выкушенный кусок сплёвывать буду.

– Спасибо, кормилец!

– Ладно, давай... Вот как выскочит сейчас хозяйский барбос, да как схватит тебя за жопу! – приговаривал Кобриков, взгромождаясь на плечи Овощуку.

– Так сам же и покатишься как та коляска с Потёмкинской лестницы.

Однако всё было спокойно, и лишь звук смачно надкусываемых яблок врывался в идиллическую тишину предвечернего сада. Внезапно звук прекратился. Овощук почувствовал, что его приятель наверху застыл в странном оцепенении.

– Ты чего? Тебя там часом понос не пробрал? Тогда давай слезай по-быстрому, а то, в моём положении…

– Ты знаешь… – послышался сверху сдавленный и пугающе серьёзный голос Кобрикова, – тут на каждом яблоке номер стоит. Химическим карандашом.

– Ты меня не смеши, а то конструкция не выдержит!

– Я серьёзно.

– Ну и выкусывай номера к ядреней фене!

Кобриков не шевелился.

– Знаешь, Овощ, мне что-то есть расхотелось.  – Произнёс он с такой интонацией, которая вполне подошла бы для завершения какой-нибудь из лучших трагедий Шекспира.

– Мысленно я тебя понимаю, выдержав классическую театральную паузу, ответствовал Овощук.

Однако Шекспира рядом не было, и изречь великую фразу «Дальнейшее –  в молчании» было некому.