Минимизировать

Действие третье

ЯВЛЕНИЕ I

Комната в доме Гнидича

Городничий, Гнидич, чиновники, гости, слуги.

 

 

Городничий. Вы мне вещей наговорили

                        Таких, сударь, которых часть

                        Не в состоянии перенесть!

Неизвестный (в маске) Как молодой повеса ждёт свиданья

                                         С какой-нибудь разврантицей тупой

                                        Иль дурой им обманутой, так я

                                         Весь день минуты ждал, когда сойдуся с вами….

Городничий.  Однако шуток нет меж нами!

Неизвестный. Шутить бы рад, но счастья в этом нет.

Городничий. Снимите маску, лицемер!

Неизвестный. К чему! Не вам лицо моё измерить! Недалеко и до греха!

Городничий.  Уж больно бога вы боитесь! Вы жалкий трус, подите прочь.

Неизвестный. До новых встреч, но берегитесь. Сюрпризы будут с вами в эту ночь!

Городничий. Постой… куда… Но кто же он, мудрец лукавый плешивый щёголь и шаркун. Вот дал мне бог заботу. – Трусливый враг какой-нибудь,

                                                           А им ведь у меня нет счёту,

                                                           Ха-ха-ха-ха! Прощай, собака, добрый путь…

Гнидич. (В домашнем халате, с длинной кальяноподобной трубкой. Всё время заразительно смеётся). Ах, друг вы мой, Антон Евгенич! С кем это вы так безжалостно шутили?

Городничий. Престранный случай… Не сказывал тебе? Недели три тому пришёл я поздно. Купцам я трёпку задавал. Сказали мне, что заходил за мною кто-то. Отчего не знаю, всю ночь я думал, кто бы это был? И что ему во мне? Назавтра тоже тот же. Зашёл и не застал опять меня. На третий день плясал я на балу с моей мартышкой. Кликнули меня, я вышел. И он… Вот этот крендель в маске. Прегадко улыбнулся, на связи намекнул и заказал отчёт мне. О всех делах и службах городских. С тех пор за мною ходит неусыпно. Как кур в нощи крадётся, следит и бдит… И маска чёрная….

Гнидич. Ах, полно, друг, Антон Евгенич! Должно быть, из полка он выгнан за дуэль! Пустое, что за страх телячий? Как мысли чёрные придут, познай смелее дно бутылки, иль перечти платонов диалог.

Городничий. Всё это, конечно, пустое! Да и отчёт не зря писан. Хорош вышел отчёт! Не грех и ревизору поднести!

Гнидич. (смеётся) А ну как ревизор узнает, что ты унтер-офицерскую вдову высек? А? Географу и карты в руки!

Городничий. Тебе бы всё шутить, с тебя и взятки гадки! А, правда, что Сократ кого-то отравил?

Гнидич. Куда ему! Он слишком был смешон и слаб в коленках. Мудрец, он говорил, на подлость не способен. Иль что-то около того… (смеясь отходит в сторону)

           

Явление II

Городничий и Коробочка

 

Городничий. Опять вы здесь?

Коробочка. Ужель не рады вы?

Городничий. Однако… нет, я очень рад! Кто ж вы теперь. Диана в обществе? Венера в маскараде?

Коробочка. У Энгельсона нынче маскарад, хотя пред богом все мы маски.

                        Но ежели я здесь, нарочно с целью той –

                        Чтоб видеться с тобой:

И если я скажу, что через час ты будешь

                        Мне клясться, что вовек меня не позабудешь,

                        Что будешь рад отдать мне жизнь свою в тот миг, когда я улечу, как призрак                           

                                                                                                                                    без названья,

                        Чтоб усыхать от уст моих, сказать мечтая: до свиданья!

Городничий. Избави бог…

Коробочка. О, знаю я тебя! Ты бесхребенный и безбожный, сластолюбивый, злой, но слабый человек! В тебе одном весь отразился век! Вен нынешний, и век минувший! Наполнить хочешь жизнь, а бегаешь страстей. Всех хочешь ты иметь, а жертвовать не знаешь. Людей без совести и страха презираешь, а сам – какашка тех людей!

Городничий. Мне это очень лестно.

Коробочка.  Ты сделал много зла.

Городничий. Пусть бросит камень, кто не грешен!

Коробочка. Но женщине тебя не надобно любить! Но я ж люблю тебя, однако! Не требую ни вздохов, ни признанья. Ни слёз, ни просьб, ни пламенных ночей! (убегает)

Городничий достаёт склянку с ядом и внимательно её рассматривает.

 

Явление III

Городничий. Дамы и господа! Разрешите вам представить: его неопревосходительство Александр Иваныч Хлестачатский из Петербурга!

Хлестачатский входит и  раскланивается. Пауза.

Гнидич. Здравствуй поколение младое незнакомое! (Бросается на шею Хлестачатскому и целует его, одновременно затягиваясь трубкой) Гости восторженно шумят.

А у меня к тебе влеченье, род недуга,

Любовь какая-то и страсть,

Готов я душу прозакласть,

Что в мире не найдёшь себе такого друга,

Такого верного, ей-ей,

Пускай лишусь жены, детей,

Оставлен буду целым светом,

Пускай умру на месте этом

И разразит меня господь…

Хлестачатский. Да хватит всякий вздор молоть.

Городничий. (Оттаскивает Гнидича за шиворот) Александр Иваныч посмел, то есть, осмелился почтить, то есть соизволил милость оказать почтивши нас его, то есть своим высокочтимым присутствием!

Гости отвечают восторженными возгласами.

Бдобчинский (Дбобчинскому) Не по нутру мне этот Ванька Каин! Смотри, какие строгие глаза!

Городничий. Его неопревосходительство изволило выказать немалое терпение и мужество не токмо от пребывания в нашем городе, но и от внимательнейшего осмотра богоугодных и иных заведений, коих ему необходимо было осмотреть по нелёгкому долгу казенной службы.

Хлестачатский. В самом деле, неплохие у вас заведения. Даже богоугодные. Особенно  где вот это… Как его… Шато… шато…

Август Карлович. Шатобриан!

Хлестачатский. Ах, нет же, шато… или может быть мерло…

Август Карлович. Понти!

Хлестачатский. Ах, нет же!… А, вы, мне кажется, растёте прямо на глазах!

Август Карлович. Очень может быть, ваше э-э-э…

Бдобчинский (Бобчинскому) Вкус,батюшка, отменная манера!

Городничий. Ах, полно, господа! Шарло, Понто… Во всяком случае, было это в больничной столовой. Там ещё икона над столом висела, вот такая… (показывает руками нечто огромное) Оттого и больные как мухи… выздоравливают.

Хлестачатский. Вы совершенно правы. Однако хотел я вас спросить, нет ли у вас тут каких-либо развлечений? Ну, к примеру, в поиграть в карты?

Городничий делает умилённо-обиженную мину, и Хлестачатский под его взглядом стыдливо опускает глаза и отворачивается.

Судья. А что, недурно бы банчок сообразить, от трёх углов и туза в середину!

Городничий показывает ему за спиной кулак. Мы, ваше недопревосходительство, люди простые, местами даже тёмные. Но и у нас во мраке невежества какие-никакие приличия имеются…

Лаврений Эдмундович. Да уж, чай не Петербург!

Городничий. (слугам) Эй, чаю, быстро!

Елизавета Егоровна. Ах, Александр Иваныч! У вас с Петербурге, должно быть, много всяких развлечений.

Хлестачатский. Ах, помилуйте! Какие развлечения! Одна служба, служба, да служба! А толку что? Достиг я высшей меры, дошёл до степеней известных. Но что с того? Иные нынче песни. Где, укажите нам, идейные борцы, которых мы должны принять за образцы?

Хлестачатский. Не те ли покровительством богаты?

                              Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,

                              Судебные соорудя палаты,

Судья. (возмущённо) А судьи кто?

Хлестачатский. Кто разлагается в пирах и баловстве

                              Того не воскресят клиенты иностранцы.

                              Подлейшего житья прошедшие черты

                              Не утаят ни ужины, ни танцы!

Вот те, которые дожили до седин!

Вот уважать кого должны мы на безьюдье!

Вот наши подлые святители и судьи!

Судья. ( с фужером в руке подскакивая к Хлестачатскому)А судьи кто!

Хлестачатский. (опрокидывая рюмку водки) Теперь пускай из нас один,

                              Из молодых людей, найдётся – враг терзаний,

                              Ни для себя, ни для отторгнутых детей,

                              Не требуя ни мест, и не пиша воззваний,

В умах пустых возбудит жар

К искусствам подлинным и жизненно опасным!

Они тотчас: разбой, пожар!

И на поживу отдадут читателям напрасным!

Мундир! Один мундир поныне на плаву!

Когда-то украшал, расшитый и блудливый,

Их мракодушие, кармана нищету.

И нам за ними путь счастливый.

Судья.  (хватает Хлестачатского за грудки) А судьи кто!

Городничий оттаскивает судью.

Городничий.  Давно я здесь служу, и часто здесь бывало,

                         Смотрел с волнением немым,

                         Как колесо вертелось счастья.

Один был вознесён, другой раздавлен им,

Я не завидовал, но и не знал участья.

Видал я много юношей, надежд

И чувства полных, счастливых невежд

В науке жизни… пламенных душою,

Которых прежде цель была святая кровь.

Они погибли быстро предо мною,

Увы, не суждено мне это видеть вновь!

Хлестачатский. А однажды я управлял департаментом. Ах, господа, какой был департамент! Всем департаментам департамент! Да-а! А ведь думали Сперанскому отдать! Да! Сперанскому! Так вот сидит Сперанский в ссылке. А тут курьеры, курьеры… Тридцать тысяч одних курьеров. Что, говорят, Сперанский, послужишь отечеству? Да нет, говорит, мудрено. Это вот если Александр Иваныч согласится… Да-а!.. Каков был департамент! Право, ни один человек в мире не управлял таким департиментом! Только я да ещё Аракчеев справлялся. У нас с Аракчеевым не забалуешь! У нас гляди!

Лаврентий Эдмундович. (городничему) Бог ты мой! С Аракчеевым на дружеской ноге!

Хлестачатский. Не только с Аракчеевым, господа, не только. Но и смею заметить, с Чаадаевым. Этак повстречаемся… Ну, что, говорю, брат Чадоедов…. То есть Чаадаев. Как говорю, поживаешь? Да, так, говорит, то поживаю, то нет… Большой оригинал.

Елизавета Егоровна.  Верно, и ваших есть много сочинений, Александр Иваныч?

Хлестачатский. Да уж, не без того! «Записки сумасшедшего охотника» – это что в журнале «Балласт», «По великой нужде» – это, господа поэма в прозе, в журнале «Вершки».

Елизавета Егоровна. Так и «Семейство Паслёновых», о народной жизни роман, тоже не иначе как ваше сочинение?

Хлестачатский. Ну, разумеется, как же-с…

Судья. Я вот я слыхал, что «По великой нужде», равно как и роман «Конь» – это господина Парамона Быка сочинения.

Хлестачатский. Так то совсем другой конь, господа!

Гушедуб. Другой масти! Гы-гы-гы!

Лаврентий Эдмундович. А вот есть ещё сочинение… я бы сказал, поэма в стихах. На

малороссийском наречии под названием «Тугая думка»…

Хлестачатский. Ах, нет, господа, это господина Шибченко сочинение. Тоже, доложу я вам большо-ой оригинал! Впрочем, моих, ещё много есть сочинений… Это, как его, «Иван с усами», например. Да-а-а… Вторая часть, притом…

Август Карлович. А первая часть – это, если не ошибаюсь «Сусанин и старцы».

Хлестачатский. Ну, что-то вроде того… Но что это мы, господа всё об науке, да об науке! Я ведь, между прочим, в Петербурге, господа, тоже разные вечеринки, ассамблейки… Малым делом, господа. Хотя, впрочем, и не без размаха! Кутили мы! Вот было время… утром отдых, нега, воспоминания безумного ночлега… Потом обед, вино и чья-то честь в гранёных кубках пенится и блещет. Беседа шумная, острот не перечесть. Потом в театр – душа трепещет от воспоминаний…

Городничий. Чего?

Хлестачатский. Того, как мы из-за кулис выманивали не стыдясь суфлёров и карлиц.

Лаврентий Эдмундович. (городничему) Да рядом с ним Наполеон поди и жалок и смешон!

Хлестачатский. (опрокидывая ещё одну рюмку и всё более пьянея)  

Я памятник себе воздвиг немногословный!

К нему не зарастёт звериная тропа,

И не попрёт его подонка неблагодарная стопа!

Елизавета Егоровна. Ой, батюшки!

Хлестачатский. (едва держась на ногах) Мой прах меня переживёт!…                              Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой

Узрит меня и сущий в ней калмык…

Услужлив буду долго я народу,

Фу, дьявол, заплетается язык!..

Но на развалинах природы

Блистал фон Винзен…

Судья. Враг народа…

Хлестачатский.  И жалость к падшим раздувал!

Городничий. (с поэтическим выражением) Бывало, по Руси великой скакал тунгус…

Дбобчинский (Бдобчинскому) И ныне дикий!

Хлестачатский. Настанет час, взмахну я лирой! Над сворой псов и палачей!… (Падает без чувств в объятия городничего)

Городничий. Господа, пока его предопревосходительство отдыхает, давайте попросим Михей Михеича рассказать что-нибудь захватывающее.

Реплики присутствующих. Просим, просим!

Слуги оттаскивают Хлестачатского в сторону. Гнидич громко смеётся, пуская кольца дыма.

Елизавета Егоровна. Михей Михеич, расскажите, как вы служили у Пингвина.

Голоса гостей.  Расскажите, расскажите!

Гушедуб. Да, были люди в наше время,

                  Не то, что нынешнее племя!

Нетопыри – не вы! (Указывает пальцем на неизвестного. Тот прячется в глубине сцены)

Вот мчится тройка почтовая

По Волге матушке реке,

А правит тройкой глупый Пингвин,

Блестит кинжал в его руке!

            Сияют волны, солнце свищет,

            И пальма гнётся и скрипит,

            Давно по Волге Пингвин рыщет,

            Но счастье от него бежит!

А род у Пингвина был древний,

Имел он вотчины, деревни…

Он всё отцовское именье

Ещё корнетом прокутил.

С тех пор нелепым приведеньем

Как птица божия он жил.

Он спать, лежать привык; не ведать,

Кем будет завтра пообедать,

Шатаясь по Руси кругом,

То на санях, то кувырком,

То ролупьяным репортёром,

То волокитой отпускным.

Не стал, однако, той скотиной,

Чтоб сёмгу путать с лососиной!

Впрочем, господа, об этом я особенно распространяться не стану.

Служа отлично, благородно

С волками жил его отец,

Мотал срока он ежегодно,

И домотался, наконец!

Его пример – другим наука,

Но, боже мой, какая сука…

Елизавета Егоровна. Михей Михеич!

Гушедуб. Живя как будто ненароком,

Учился он всему шутя,

Бывало зверем вдруг завоет,

А то заплачет, как дитя…

Голоса гостей. Михей Михеич, расскажите о битве!

О сражении, Михей Михеич!

О сражении!

Гушедуб.  Как ныне сбирается свора калек

                   Тревогу вином заливая,

                   Но сёла и нивы под бурный набег

                   Уж метит рука роковая!

Мы долго подло отступали;

Я с восемьсот девятого служу,

С досадной злобою ворчали,

Но я по правде вам скажу,

Не удержи тогда траншею,

Мундиры портя об штыки,

Нам всем Владимира на шею

Не ждать от царственной руки!

Однако всё по-порядку!

Встаёт заря редутом новым.

Пора красавица, проснись,

Уж мы нашли большое поле…

Э-э-э, нет! Не об том!

Горит восток зарёю снова,

Уж Пингвин рвётся на порог,

Он выпал из гнезда петрова

И лучше выдумать не мог!

Прилёг вздремнуть я на лафете,

А там, в палатке Ла Файета

Всё пиковал француз.

Но лишь рассвет зазолотился,

Он шумно вдруг зашевелился.

Грызя китовый ус.

У немцев ушки на макушке,

Французы подкатили пушки,

А шведы тут как тут! (хватает со стола бутылку и из горла осушает её)

Хлестачатский на четвереньках беспорядочно ползает среди гостей. Его никто не замечает.

Мсье л’Аббе, француз убогий

Упёрся прямо в наш редут.

Катятся яйца, свищут пули

Во глубине сибирских руд!

Но Пингвин наш рождён был хватом!

Отец царю – слуга солдатам,

И молвил он, взмахнув очами,

«Французы! Не Москва ль пред вами!

Умрите ж под Москвой!»

И грянул бой! Сквозь дым вонючий.

Штыки смыкают шведы тучей,

Звучит базука полковая,

Волнуясь, конница летит.

Уланы с мелкими значками,

Собаки с пёсьими хвостами

И всё на наш редут.

Повсюду стали слышны речи

Иных уж нет, а те далече,

Вожди спокойные сидят!

Шары чугунные повсюду

Меж ними прыгают, шипят,

А там уж царские дружины

Сошлись друг с другом меж равнины

Споткнулась конница лихая

Об наши славные штыки

И супостат на то взирая

Бросает новые полки

Дбобчинский (Бдобчинскому) И всё на наш редут!

Гушедуб. А Пингвин по полю летает

И ядрам пролетать мешает,

А солнцу пролетать мешает

Гора небесных тел

Уж с неба облако упало,

Рука Москвы колоть  устала,

А шведы всё идут!

Судья. Во, даёт!

Гушедуб. Смахнул француз редут в траншею,

                  Кому – в ребро, кому на шею,

                  Гордясь могучим седоком,

Звон барабанный, вопли, скрежет,

Француз крадётся, словно нежить!

Меж ним полнощный езуит.

Упорно гадить продолжает,

Неугрожаемый ничем

В тылу мятеж он учреждает… (хватает и осушает ещё одну бутылку)

Но Пингвин в гордости притворной

К царю возносит глас покорный,

«О, как слепа, безумна злоба!

Но ты – монарх, смотри же в оба!»

И казаки по полю скачут,

По монодёрам плахи плачут…

Кто-то из гостей. Михей Михеич, а кто такие монодёры?

Гушедуб. Монодёры… Это те, кто обдирает всегда одних и тех же, а дёру всегда даёт в одиночку.

Гнидич. (заразительно смеясь) Ах, Михей Михеич! Расскажите лучше про дуэль.

Гушедуб. (допивая бутылку)

Сидел Пингвин, потупя взор,

Пескарь на вертеле дымился,

Безмолвно человечий вздор

Давно вкруг Пингвина теснился.

Уж битва кончилась давно,

Французы шведов оседлали,

С собою немцев прихватя,

Позорно спины показали.

Подходит с доносом презренный еврей –

Что сбудется в жизни со мною?

Романтика боя, язык батарей?

Иль бог замышляет иное?

Кто-то из гостей.  Так что же он прочёл?

Гушедуб. … О, Пингвин! То была Наина!

                       Коварно брошена она в походной лавке армянина,

Бдобчинский. Опять на наш редут?

Гушедуб. Куда шутить! Редута тут уж нету!

                 В палатку с пеной на губах

                 Вбегает пылкий Шлиппенбах

Невольно клонятся колени,

Не отвергай моих молений!

Я долго битвой наслаждался,

И, наконец, один остался

Там позабыл я голос нежный…

Бдобчинский. Объятый негой безмятежной…

Гушедуб Скупой монарх над нами правит,

                 И тягостным дерьмом бесславит

                 Когда-то славную страну!

Что мне с того!

Ответствует Наина

И молет «сжалься надо мной

Нетерпеливою душой

Я жду смиренно упованья,

Торча из пасти роковой,

Минуты верного свиданья»

«Не то, красавица, не то!

Вот важные тебе признанья.

Давно замыслили мы дело,

Теперь она кипит у нас.

Шальное время нам приспело,

Борьбы неравной близок час.

Я знамя вольности кровавой

Поднять готов уж на царя,

Готово всё – полки на сборах,

Со мною оба короля…

Довольна ль ты?»

Тут Пингвин! Лик его ужасен,

Движенья быстры, он опасен!

Дбобчинский. И вновь на наш редут!

Гушедуб. На Шлиппенбаха не взирая,

                  Без уваженья к подлецу,

                  Он, подойдя в упор к кровати,

                   Его ударил по лицу!

Наина  – ах! Пингвин за ней!

А с ним и Вакх, и Гименей,

Калмык, башкирец безобразный,

И внук славян от лени праздный!

А вслед за ним, держа карман,

Везде ночующий цыган!

А Шлиппенбах, страдалец хилый,

Вздымает медленно главу,

Терять немного крокодилу –

Отец в могиле, дочь в плену.

«Ты откуда здесь, скотина?

Кто велел топтать погост?»

И сплеча на всю округу

И поехал, и понёс…

Тот застрял, слегка смутился.

Лысый, ростом невелик.

«Пингвин» – просто отвечает.

«Пингвин!» – так и сел старик!

И сидел старик убогий

Аж до греческих календ…

Городничий. А как же дуэль, Михей Михеич?

Гушедуб. Ах да, дуэль!…

Дуэль, дуэль! Как много в этом слове

Для сердца русского слилось!

Как много также отозвалось,

А, впрочем, нет – отозвалось!

И вот, звенит уж колокольчик,

И трелью залился ямщик,

Бобровой пылью серебрится

Его моржовый воротник!

Бастьен-Лепажа пистолеты

И ровно тридцать два шага…

Хлестачатский, пресмыкаясь на четвереньках находит что-то на полу.

Хлестачатский. Браслет, завёрнутый в платок. Ага, препошленький сюжетик! Хотя браслет довольно мил…(Сморкается в платок, достаёт блокнот,  икая и хихикая, что-то записывает)

Гушедуб.  Готовы стволы роковые,

                  Уж влезло солнце высоко,

                   «Где Шлиппенбах, страдалец хилый,

                   Уже ль укрылся далеко?»

«Он здесь!»  – Заруцкий отвечает,

Учёный малый и педант,

В дуэлях он души не чает,

И сам от бога секундант!

            И вот идут враги к барьеру,

            У Шлиппенбаха верный глаз,

            Стрельбы отменная манера

            Его спасала и не раз.

Но Пингвин тут уж хладнокровно

Навёл удар, спасенья нет!

Часы на брюхе бьются ровно

В душе не дрогнул пистолет!

Бабах! Нахлынул дым летучий!

И вихри снежные крутя,

Забился секундант в падучей,

Как будто ранен не шутя.

Наутро труп оледенелый

Везёт на саночках ямщик,

Итог дуэли скороспелой

Сквозь лес в усадьбу напрямик

            А там мушкет ещё дымится,

            Об шомпол бьётся молоток…

Судья. (рыдая) А судьи кто?!

Городничий. (замечает Хлестачатского) Позвольте, ваше высокоподобие… (подхватывает Хлестачатского и ставит его на ноги)

Хлестачатский. Я пал, чтоб встать!

Гнидич громко и заразительно смеётся.

Гушедуб. Не вы ль сперва так злобно гнали его свободный смелый жар!

Хлестачатский. (пьяным голосом) Никто не даст нам воскресенья,

                                      Ни Брюс, ни Боур и не Княжнин,

                                                             Ни счастья увалень дородный

                                                             Полубездарный властелин!

И там, где Мельпомены нудной

Протяжный раздаётся вой

Кто машет мантией пурпурной

Как отсёчённой головой?

Елизавета Егоровна. (восхищённо) Ах, какой вольнодумец!

Хлестачатский. В Чёрном море волны хлещут,

                              Враги на родину  клевещут…

Городничий. А воз и ныне там! Вот! (берёт со стола самую высокую бутылку) Там, в Петербурге при дворе был высочайшею пожалован бутылкой! Прошу отведать! (наполняет бокал Хлестачатского).

Гнидич. А что же Пингвин?

Гушедуб. Что Пингвин?

Отставку в сорок лет имел                  

Пил, ел, скучал, толстел, храпел.

И наконец в своей постели

(Увы, отнюдь не на дуэли)

Скончался посреди чертей

Плаксивых баб и пескарей.

И прежний сняв венок,

Они чепец кондовый

Увитый фигами надели на него,

Но иглы швейные елово

Гвоздили медное чело!

Городничий. Однако, господа, за здоровье его высокопревосходительства Александра Иваныча Хлестачатского!

Рядом оказывается Коробочка с бокалом, и городничий незаметно подсыпает в него яд.

Все пьют. Хлестачатский с размаху бросает бокал на пол, но тот не разбивается, а укатывается под стол. Все удивлённо провожают его глазами.

Хлестачатский. Вот! И здесь одно вольтерьянство!

Городничий. Позвольте, ваше высокосиятельство, представить вам здешний круг.  Вот (указывая на судью) блюститель буквы, мирный сплетник, не чужд мышленья иногда. В это (показывая на Лаврентия Эдмундовича) – смотритель богоугодных заведений. О нём уж сказано давно. Нечаянно нагрет он славой, хотя немалое э-э-э… Вот Гнидич, князь, свистун ретивый, любовник Канта и поэт, но всё ж уездный предводитель, хоть курит гадость много лет. Вот Август Карлыч Кроот – наук смиренный просветитель, хоть сам нетёсан, неучён. А вот почтмейстер Перлюстратов, времён и иных Аристофан. Опять же милостью пригретый, хоть и безнравственный болван. А вот уездный лекарь Гиббель...

Коробочка. Ну вот! Опять я умираю! (С шумом  падает в обморок)

Городничий. Ну, ваше высокосиятельство, не смею более упорно утомлять… Отдохнуть бы надо. Эй, кто там!

Слуги подхватывают и утаскиваю Хлестачатского.

Другие слуги за руки и за ноги утаскивают бесчувственную Коробочку.